-- Ну, вотъ и толкуй съ вами!-- добродушно смѣялся Іона.-- Эхъ вы, Сухари! оттого-то и зачаврѣли мы всѣ, что одна у насъ пѣсня: не тово, да не тае... А коли такъ, то и шутъ съ вами, я одинъ уйду.
-- Гдѣ ужъ тамъ уйтить?-- зѣвая, бормоталъ Никита.-- Намъ бы какъ-нибудь, а бы какъ... а не то чтобы... Ты, малый, вотъ чего скажи: къ чему это я сны сталъ видѣть? Кажную ночь, кажную тебѣ ночь...
-- Пошелъ ты къ шутамъ и со снами своими!..
Передъ масляницей въ воскресенье, когда Микита съ Яфанкой "сумерничали" у себя въ избѣ, т. е., по-просту спали, къ нимъ шумно ворвался Іона.
-- Эй, вы, Сухари! Никакъ дрыхнете? Ну, народы... Аль ничего не знаете?
Никита спустилъ ноги съ печи, мутными глазами смотрѣлъ на Іону и скребъ въ затылкѣ.
-- Да чего знать-то?
-- Чего-чего... Ты продери глаза-то, и узнаешь, чего. Война, малый! Нынче въ церкви попъ манихвестъ читалъ. Японка-то, выходитъ, язва. Покуда наши генералы дожидались, ни сномъ -- ни духомъ ничего не знамши, она, не будь дура, самые, что ни есть лучшіе корабли у насъ кверху днищемъ перевернула.
-- Вотъ-те и японка...-- Ну и подлая...
-- То-то и оно. А ты дрыхнешь. Тамъ на селѣ шумятъ, бѣда! Бабы крикъ подняли, запасники пьютъ, со всѣми прощаются. Главное дѣло, что за японка такая, вѣдь про нее и не слыхать было. А вотъ поди ты, подкралась и какую, малый, пакость сдѣлала, а?