-- Нѣтъ, малый, не зря... И народъ допрежде другой былъ. Здоровый, крѣпкій, по 100 лѣтъ жили. А нынче, поглядѣть хотя бы на насъ съ тобой,-- нешто мы жители? Соплей перешибешь! Вотъ хоть бы моего отца взять,-- эхъ, и старикъ могутный былъ...
Іона хрипѣлъ, задыхался и разсказывалъ, какъ его отецъ куль муки въ 8 пудовъ подымалъ одной рукой, а дѣдъ еще сильнѣе былъ,-- нагруженный пшеницей возъ изъ грязи вытянулъ. Лошадь не брала, а онъ налегъ грудью.-- возъ и подался. Никита слушалъ, смотрѣлъ на свое тощее, нескладное тѣло и думалъ: куда же дѣвалась эта могучая, мужицкая сила, кто высосалъ у нихъ мозгъ изъ костей, крѣпость изъ тѣла, веселье изъ души? И лѣнивая, тусклая мысль складывалась въ привычныя слова: "не наше дѣло"...
Иногда, пошабашивъ, Іона выпрямлялъ свою скрюченную спину, потиралъ больную грудь и говорилъ женѣ:
-- А ну-ка, Настасья, взбодри-ка намъ "желтую корову!" Попьемъ китайской травки,-- дюже она грудь мягчитъ. Забилъ проклятый кашель.
Настасья ставила самоваръ, заваривала щепотку чаю и выдавала каждому по крошечному кусочку сахару. Изба принимала привѣтливый видъ; "желтая корова" пыхтѣла во всю, отъ горячаго пойла по жиламъ разливалась бодрящая теплота, и мысли пріобрѣтали необыкновенную ясность и легкость. Все казалось такъ просто, такъ достижимо, все окрашивалось въ розовый цвѣтъ. У Іоны точно крылья выростали, и фантазія его орломъ летѣла но поднебесью.
-- Эхъ, Настасья, вотъ только дай до весны дожить! Уйдемъ съ тобой въ Ташкентъ -- тамъ наше дѣло попретъ! Садъ разведу, будемъ подъ яблонькой сидѣть и чай съ медомъ пить. Какъ зацвѣтетъ это все,-- ахъ ты, мать моя родная, до чего жъ хорошо! Вишенье, груша, малинка, а для душу можно сирень пустить,-- рай, да и только... Пчелы гудутъ, птица тебѣ всякая запѣваетъ, воздухъ вольный, легкій,-- дыши сколько влѣзетъ, деньги не плачены... Никита, айда съ нами? Чего здѣсь въ Яругинѣ проѣдаться? Аленку замужъ, Яфанку жени, сдай все хозяйство, да и валяй на теплыя воды. А?
Никита, возбужденный чаемъ, разомлѣвшій въ теплѣ и уютѣ чужой избы, тоже начиналъ нелѣпо улыбаться и бормоталъ безсвязно:
-- А что-жъ?.. А ты думаешь?.. Да ей-Богу... И о-очень даже просто...
Но когда въ самоварѣ изсякала живительная влага, и пора было уходить домой, въ пустую разоренную избу, духъ его падалъ, и вмѣсто красивой мечты, освѣтившей на мигъ тьму его души, жизнь снова представлялась ему въ видѣ черной, холодной ямы.
-- Не дойдешь... помрешь...