-- Чего ты... щеришься? Можетъ, убьютъ его тама... а тебѣ смѣхъ...
Но Яфанкѣ стало еще смѣшнѣе, и онъ прыснулъ.
-- Убью-ютъ... Чудно!.. Енъ самъ убьетъ... Мишка -- удалый... Гы-гы-гы!..
-- У-у... балда!
Вылѣзъ изъ-за стола, перекрестился, хотѣлъ было лѣзть на печь, но раздумалъ и пошелъ къ Іонѣ.
Съ этого дня сталъ ходить къ нему каждый день. Дома не сидѣлось, тянуло къ людямъ, томили сны, тосковала проснувшаяся душа. Изба опротивѣла, дѣти казались далекими и чужими. Яфанка или ѣлъ и спалъ, или, самъ не зная чему, смѣялся. Аленка, какъ вечеръ, наряжалась, надѣвала на себя разноцвѣтныя ожерелки, заплетала въ жиденькую косичку ленты и до полуночи пропадала неизвѣстно гдѣ. А по утрамъ ходила, пошатываясь, не то сонная, не то пьяная, улыбалась и напѣвала пѣсни.
-- Тебѣ бы ее замужъ,-- говорили Никитѣ Іона и Настасья,-- когда онъ, тяжело ворочая языкомъ отъ непривычки говорить, жаловался на дѣтей. Дѣвка въ соку, семнадцатый годъ, долго-ль до грѣха.
-- Да вѣдь... гдѣ они, женихи-то!... Нынче они не больно... женятся. Бывало, отецъ съ матерью велятъ жениться,-- ну и того... хоть не хоть, женись. А нынче поди-ка... Кабы старуха была жива, а то безъ старухи-то...
-- Да, малый, мужичье житье стало теперича,-- надо бы хуже, да некуда...-- соглашался Іона.-- Ослабѣлъ народъ во всѣхъ статьяхъ. Послушаешь стариковъ,-- какъ прежде-то жили? Все было: и меды, и браги, и маслице конопное, и убоинка.
-- Да когда это было? Небось, все врутъ... зря болтаютъ.