-- Ишь ты, подлая! Она бунтуетъ, а мужикъ отдувайся. И безъ войны все черёво подвело, а ужъ коли война еще, это прямо говори -- мужику крышка!
-- Да ужъ это извѣстно,-- мужикъ завсегда и въ дѣлѣ и въ отвѣтѣ! Тамъ, въ Питерѣ у кого-нибудь въ носу зачесалось, а чихать мужику!
Долго судили-рядили и ругали невѣдомую японку, которая всѣмъ представлялась въ видѣ сказочной бабы-яги, живущей гдѣ-то на краю свѣта, въ избушкѣ на курьихь ножкахъ. Никита слушалъ и тупо соображалъ, изъ какихъ статей домашняго обихода извлечь нѣсколько цѣлковыхъ, чтобы послать сыну на чужую сторону. И рѣшилъ, что не иначе, какъ придется продавать лошадь.
-- Чего тутъ толковать!.. Японка -- не японка, шуты ее знаютъ, кто она, не наше дѣло, а деньги подавай... Бя-да!..
Ночью ему опять снились сны. Пришла будто старуха, вся черная, какъ земля, а сарафанъ на ней красный, и платокъ красный. Погрозила пальцемъ и говоритъ: "ты Мишкѣ денегъ не посылай, онъ все равно въ землю зароетъ, пряниковъ, пряниковъ лучше купи"... Никита хотѣлъ было спросить,-- зачѣмъ пряники, но старуха опять погрозила подьцемъ, засмѣялась и ушла, оставивъ впечатлѣніе ледяного холода и могильнаго смрада. Никита проснулся съ тягостнымъ чувствомъ непонятнаго страха и безпокойства. "Что такое... къ чему это? Должно, и вправду къ войнѣ!.. Убьютъ Мишку-то". Захотѣлось кому-нибудь разсказать про чудной сонъ; вспомнилъ про старуху и ясно представилъ себѣ, какъ она лежитъ теперь въ гробу, подъ землей, черная, какъ во снѣ ее видѣлъ, вся промерзла небось, глаза провалились... Стало страшно. Въ избѣ было холодно и темно; Яфанка и Аленка храпѣли на разные голоса. Дрыхнутъ, имъ и горя мало. Не съ кѣмъ посовѣтоваться...
Утромъ Никита во время завтрака неожиданно заговорилъ:
-- А Мишку-то нашего на войну гонятъ. Вчерась письмо прислалъ.
Аленка равнодушно поглядѣла на отца и продолжала шумно хлебать тюрю, думая о чемъ-то своемъ. Яфанка засмѣялся.
-- На войну-у? Ишь ты! Мишка-то!..
Никитѣ стало досадно и почему-то обидно за Мишку.