Яфанка вылѣзъ изъ-за стола, сѣлъ на примостѣ и задумался. Думалъ долго, тяжело ворочалъ мозгами и никакъ не могъ понять новой, поразившей его подробности войны. До сихъ поръ война представлялась ему чѣмъ-то вродѣ кулачнаго боя: выйдутъ два войска, станутъ другъ противъ дружки и пойдутъ стѣнка на стѣнку. А тутъ, вдругъ, какіе-то корабли по 5000 народу на каждомъ; пальнутъ въ нихъ изъ пушки,-- и всѣ кверху дномъ перевернутся...
-- Ну-ну!..-- вымолвилъ онъ, наконецъ.-- Да какая же это война? Это шутъ-те -- что, а не война... Ну, Мишанька, теперича держись... Со дна-то не вынырнешь...
И когда, послѣ ужина, потушили огонь, въ избѣ долго слышались вздохи и кряхтѣнье. Спала одна Аленка; отецъ и сынъ не спали и думали. Замусленный газетный листъ, занесенный въ Яругино Ѳедькой Курбатовымъ, произвелъ сильное впечатлѣніе. Нѣсколько дней только и разговору было въ селѣ, что о броненосцахъ, да о дивизіяхъ, да о передвиженіяхъ войскъ. Яругинцы вошли во вкусъ, и разные слухи и розсказни прохожихъ странниковъ и отставныхъ солдатъ потеряли для нихъ интересъ. Брешутъ-брешутъ, а не разберешь ничего; газета -- совсѣмъ другое дѣло. Глядѣть на нее,-- такъ, бумажонка себѣ, а прочитаешь,-- все какъ на ладони обозначится. Стали ходить къ попу, къ учителю, къ сидѣльцу винной лавки, выпрашивали "на цыгарки" (такъ, пожалуй, еще не дадутъ), и относили къ Іонѣ. Скоро деревенскій языкъ обогатился новыми словами: узнали, что такое Портъ-Артуръ, миноносецъ, брандеръ, Золотая Гора; ребятишки играли въ войну, и такъ какъ никто не хотѣлъ бытъ "японкой", то устраивали изъ соломы или изъ снѣга чучело и колотили его палками до полнаго уничтоженія, Никита аккуратно приходилъ къ Іонѣ слушать "газету" и послѣ дѣлился новостями съ Яфанкой. Но разсказывалъ онъ такъ невразумительно, такимъ суконнымъ языкомъ, что Яфанка думалъ-думалъ, осмѣлился -- и самъ пришелъ слушать. Застѣнчиво прятался гдѣ-нибудь у притолки, разѣвалъ ротъ и такъ оставался до самаго конца. Потомъ незамѣтно исчезалъ. А Никита, каждый разъ по прочтеніи газеты, бралъ ее въ руки, переворачивалъ, вглядывался въ непонятныя черныя точки и спрашивалъ:
-- А про Мишку нашего ничего нѣту?
Иногда въ мазанкѣ завязывались "жаркіе разговоры". Смѣялись надъ японкой, высчитывали, сколько уже "нашихъ" пришло въ Манчжурію, разбирали дѣйствія Куропаткина, который всѣмъ представлялся необыкновенно хитрымъ и умнымъ генераломъ.
-- Этотъ подведетъ японку! Хитряга-малый! Онъ ее нарочно подманивать... Она сдуру-то разскочится, какъ лиса на капканъ, а онъ тутъ ее и зажметъ!
-- Извѣстное дѣло. Куда лѣзетъ? Насъ -- силища! Къ Пасхѣ, поди, прикончатъ. Еще не встрѣлись, а какъ встрѣнутся, такъ японкѣ и крышка. Нешто она могётъ съ нами совладать? Въ ней всего и духу-то, какъ въ кошкѣ.
И всѣ были страшно поражены и разсержены, когда однажды, Яфанка вдругъ заявилъ изъ своего угла:
-- Дыкъ чего-жъ ёнъ... валандается-то? Взялъ бы ее, да объ уголъ головой, вотъ тебѣ и все... А то нѣту... ишь ты, выдумываютъ чего-й-то!.. стало быть, не то чтобы кошка...
Мужики посмотрѣли на Яфанку съ презрѣніемъ, а одинъ изъ нихъ, черный и лохматый, Гаврюха Помазокъ, напустился на парня.