-- А ты куда лѣзешь? Тебя не спросили! Небось, Куропаткинъ получше знаетъ, что къ чему. Эхъ ты, голова!... "Чаво-яво"... Спать иди, а то не проапался...
Сконфуженный Яфанка потихоньку исчезъ... и долго опять не спалъ, вздыхалъ и ворочался, думая про себя: "какая это война? Нешто война такая бываетъ? Это Бо-знать что, а не война"...
Прошла и Пасха, а съ японкой все еще не прикончили. Мужики отпахались, отсѣялись; наступилъ горячій, сухой май. И днемъ и ночью дули съ восхода вѣтры, и подъ ихъ жгучимъ дыханьемъ никли и желкли нѣжные всходы хлѣбовъ. Яругинскіе вѣдуны крестились и со злобой говорили: "Это японка гадитъ! Чуетъ, что ея сила не беретъ, такъ она суховѣемъ хочетъ донять".
Никита верхомъ на лошади возвращался съ поля домой. Ѣздилъ смотрѣть на зеленя и былъ удрученъ ихъ тощимъ, жалкимъ видомъ. Ноги его уныло болтались; въ тусклыхъ глазахъ застыло боязливое недоумѣніе. Къ неурожаямъ и голодовкамъ онъ давно привыкъ, но теперь надвигалось что-то новое, страшное, и темныя предчувствія томили его душу. По селу бродили странные слухи о какомъ-то косоглазомъ чудовищѣ, которое ползло на русскую сторону изъ китайскаго царства; прохожій странникъ разсказывалъ про таинственнаго старца, блуждающаго по весямъ и дорогамъ и пророчащаго моръ, голодъ, кровавыя битвы и пожары. Его встрѣчали многіе и въ лѣсахъ, и въ степи на курганахъ,-- и на перекресткахъ, и всѣмъ чудесный старецъ открывалъ тайну будущаго, всѣмъ показывалъ море крови, тысячи гробовъ, зарево огней, лѣсъ висѣлицъ... И дремлющій мозгъ Сухаря наполнялся чудовищными призраками, сжималось робкое сердце, а злой суховѣй, обжигавшій лицо, пѣлъ ему въ уши страшныя пѣсни.
-- Бя-да!-- шепталъ Никита.
Около двора его окликнулъ Іона. Онъ выглядывалъ изъ окна своей мазанки и махалъ Никитѣ рукой, чтобы остановился. Никита тпрукнулъ, тяжко свалился съ мерина и, держа его въ поводу, подошелъ къ окну.
-- Слыхалъ, малый?-- закричалъ Іона не своимъ голосомъ.
-- Идѣ же мнѣ слыхать? Я на озимое ѣздилъ. Тамъ, паря, бя-да!.. Все до-чиста посохне... Чего дѣлать будемъ? А? Помирать, аль что?
Но Іона его не слушалъ. Худыя щеки пламенѣли больнымъ огнемъ, губы дрожали, онъ порылся около себя, и судорожно сталъ развертывать скомканную газету.
-- Чего тамъ "посохне"? Это, малый, тьфу -- и наплевать... Нашихъ побили... во -- дѣло-то!..