-- Побили? Нашихъ? Японка?..
-- Тыщи!..-- изступленно завопилъ Іона.-- Вотъ!.. "Дѣло подъ Тюрин... тюрин... ченомъ"... Тыщи!... Тыщи полегло... А? Что это такое?... Съ начатія дѣла -- побили... Ты-ыщи!..
И полными слезъ глазами онъ посмотрѣлъ на Никиту.
Никита стоялъ, разинувъ ротъ, беззвучно шевеля пересохшимъ языкомъ. И въ жгучемъ блескѣ знойнаго полудня, въ дрожащихъ переливахъ горячаго воздуха онъ вдругъ увидѣлъ страшный сонъ на яву... Огромное черное поле, а на немъ, какъ снопы,-- все тѣла, тѣла, тѣла... Тысячи!.. Одни ужъ померли, лежатъ кучей, другъ на дружкѣ, молчатъ. Друтія еще ворочаются, ползутъ, стонутъ. И Мишка тамъ. Кричитъ: "прощай, батя!"... Потомъ все куда-то скрылось... точно краснымъ дымомъ заволокло...
Когда Никита очнулся, передъ нимъ снова было изступленное лицо Іоны и его полные слезъ глаза. Онъ что-то кричалъ, ругался и размахивалъ газетнымъ листомъ.
-- Завели!.. Продали!.. Перестрѣлять бы ихъ всѣхъ, сукиныхъ сыновъ!..
-- А Мишки мово... тамъ нѣту?-- робко прохрипѣлъ Никита.
-- Какой тамъ тебѣ Мишка?.. Всѣ тамъ!.. И Мишки, и Ваньки, и Степки... Тыщи!.. Нешто имъ жалко? Завели! Загнали!.. Продали...
Никита побрелъ домой, машинально разнуздалъ лошадь, машинально задалъ ей корму и легъ подъ ловѣткой на солому. И какъ только закрылъ глаза,-- опять увидѣлъ черное поле, груды тѣлъ и красный дымъ. И Мишку...
Послѣ Тгоренчена былъ Кинчжоу, Вафангоу -- и много -еще другихъ странныхъ для яругинцевъ именъ, надъ которыми они сначала смѣялись, а потомъ стали произносить ихъ со страхомъ и недоумѣніемъ. Вѣсти съ войны доходили отрывками, черезъ пятое въ десятое. Случайно узнали о гибели "Петропавловска" и Макарова. И когда увидѣли, что "японка", съ которой хотѣли "прикончить къ Пасхѣ",-- не только не сдается, но еще колотитъ "нашихъ" -- замолчали и задумались.