-- А слышишь, такъ и нечего на небо пялиться! Аль солнце проглотить хочешь?
-- Да вѣдь... чека сломалась...
-- Чека?! Родимыя мои матушки, мужикъ съ чекой не управится! Да что-жъ это, Господи, за идолъ народился, да и какая нечистая сила мнѣ его на шею накашляла!..
-- Задалдонила... далдона!.. Поди сама... коли хошь...
Баба звонила долго и настойчиво, поминая всѣхъ чистыхъ и нечистыхъ духовъ; Сухарь лѣниво, сквозь зубы отбранивался, лошадь дремала, изъ оконъ сосѣднихъ избъ выглядывали любопытные. "Опять у Сухарей ругаются!" Говорили равнодушно. Наконецъ, кое-какъ дѣло налаживалось,-- хоть бы и ѣхать. Сухарь озабоченно крестился, нахлобучивалъ шапку по самыя уши, тыкалъ лошадь въ морду кулакомъ.
-- Съ Господомъ!..
Лошадь мотала головой и съ видимымъ недовѣріемъ влетала въ оглобли. Но не успѣвала она еще сдвинуться съ мѣста, какъ Сухарь начиналъ безпокойно ощупываться и мѣшкомъ вываливался изъ телѣги.
-- Стой, проклятая... Ахъ, чтобъ тебѣ... Кнутъ идѣ?..
-- А я почемъ знаю!-- звонко откликалась изъ избы баба.
-- Бу-бу-бу... Стой, тебѣ говорятъ, шишига... Поищи тама... въ сѣнцахъ, что-ль!