-- Самъ поищи!.. Дѣловъ-то... Самъ запсотилъ куда-нибудь, а я ему ищи...
И опять лошадь безропотно дремлетъ, бубнитъ Сухарь лѣниво, баба проклинаетъ себя и свою жизнь. Ищутъ кнутъ. А солнце уже поднялось на "полдрева", играетъ и купается въ розовыхъ волнахъ тумана, добродушно смѣется и надъ Сухарями, и надъ кнутомъ, и надъ всей этой широкой зеленѣющей равниной, по которой, словно муравьиныя кучи, разбросаны сотни селъ и деревень, гдѣ ползаютъ и копошатся козявки-люди.
Кнутъ находился, и Сухарь ѣхалъ, куда ему было нужно ѣхать. Но не всегда дѣло оканчивалось такъ благополучно. Часто случалось, что Сухарь, напримѣръ, возитъ-возитъ снопы и вдругъ -- у Сухарей все было "вдругъ" -- сломалась ось. Кузница подъ бокомъ, починить ничего не стоитъ, но быстрота дѣйствій для Сухарей была вещь совершенно невозможная. Надо было обдумать, посудить, порядить,-- это тебѣ уже не кнутъ, а цѣлая ось,-- и вотъ, постоявъ въ раздумьи около воза, Сухарь отпрягалъ лошадь, бросалъ снопы, телѣгу прямо посреди улицы, и шелъ домой спать. "Шутъ-те возьми,-- завтра ужъ навѣрно!" И возъ до утра стоялъ на улицѣ, загораживая дорогу. Всѣ его объѣзжали, всѣмъ онъ мѣшалъ, всѣ ругались и на чемъ свѣтъ стоитъ честили Сухарей.
Особенно возмущался Сухарями ихъ ближайшій сосѣдъ, чахоточный мужичокъ, Іона Ѳедоровъ. Его мазанка, вросшая въ землю почти что совсѣмъ съ окнами, стояла рядомъ съ избой одного изъ Сухарей, Никиты Петрова, и Іона Ѳедоровъ каждый день наблюдалъ жизнь сосѣда во всѣхъ подробностяхъ. Самъ онъ былъ голый бѣднякъ, еще бѣднѣе Сухарей, безлошадный, бездѣтный и вдобавокъ больной, но въ немъ кипѣла неистощимая энергія, и онъ изо всѣхъ силъ, самъ-другъ съ женой, старался устроить свою жизнь какъ-нибудь почище, поуютнѣе, покрасивѣе. Въ головѣ у него вѣчно рѣяли самые грандіозные планы, вѣчно онъ что-нибудь придумывалъ, за все брался, все пробовалъ, чтобы выбиться изъ нужды, и если это не удавалось, то не по его винѣ. Свой крошечный надѣлъ, который можно было накрыть рукавицей, онъ раздѣлывалъ съ любовной нѣжностью и сѣялъ на немъ то чечевицу, то подсолнухъ, то рапсъ, мечтая получить когда нибудь колоссальный урожай и выручить отъ него хоть малую толику деньжонокъ на пріобрѣтеніе въ аренду десятинки земли у помѣщика Пчелищева. Но тощая супесь ничего не родила, и всѣ труды Іоны Ѳедорова пропадали даромъ. Подсолнухъ уходилъ "въ дѣтку", рапсъ забивала сорная трава, чечевицы собирали едва-едва на кашу для себя. Іона Ѳедоровъ не унывалъ и въ короткіе зимніе дни, въ долгіе темные вечера, сидя при тускломъ свѣтѣ лампочки за починкой сапогъ для своихъ односельцевъ, хрипя и кашляя, строилъ новые планы, увлекался новыми мечтами, которыя не сбывались никогда. Помѣщикъ Пчелищевъ сдавалъ свою землю по 28 р. за десятину; потомъ нужно было купить лошадь, сѣмянъ, наладить новые сошники,-- на все это требовалось никакъ не менѣе 70--80 руб., и заработать такую прорву денегъ починкой сапогъ нечего было и думать. И вотъ годъ уходилъ за годомъ, злая чахотка выѣла у Іоны уже одно легкое и принялась за другое, а онъ все сидѣлъ въ своей мазанкѣ, вросшей въ землю, чинилъ сапоги, ѣлъ по буднямъ картошку съ квасомъ, по праздникамъ чечевичную кашу и, задыхаясь отъ кашля, говорилъ женѣ:
-- Погоди, Настасья, вотъ ужъ на тотъ годъ приспособимся! Велики ли деньги -- 50 цѣлковыхъ? Красная то -- это ужъ вѣрное дѣло, сапогами заработаю, на 15 чечевицы продадимъ,-- вотъ тебѣ лошадь, хоша бы лядащая какая-нибудь, а все-таки лошаденка; на сѣмена призаймемъ, и Пчелищевскій баринъ подождетъ до урожая, это ужъ я самолично его попрошу; глядь, у насъ дѣло то и завертится колесомъ! Поднимемся, Настасья, вѣрное слово!
-- Дай то Господи!-- вздыхала Настасья.
Она сначала вѣрила, но потомъ перестала вѣрить, и хотя мужу не перечила, все поддакивала, а въ душѣ давно уже потеряла надежду когда-нибудь "подняться". Старалась только хоть немного скрасить и поддержать свое убогое хозяйство: мыла, скребла, нанималась поденно мыть полы и стирать у попа, у писаря, на заработанныя деньги покупала чайку, сахарку, табачку для Іоны, Единственное ихъ богатство былъ самоваръ, который Іона называлъ "желтой коровой", и оба любили "попарить брюхо" чайкомъ, а когда его не было,-- мятой или душицей. Горячее пойло и шумящій на столѣ самоварчикъ создавали призракъ благополучія; меньше манило на ѣду, пріятнѣе бесѣдовалось, мысли пріобрѣтали особенную мягкость. Поэтому супруги Ѳедоровы очень дорожили самоваромъ и предпочитали лучше сидѣть безъ хлѣба, чѣмъ разстаться съ "желтой коровой". Это было послѣднее, что еще поддерживало ихъ связь съ лучшей жизнью, о которой мечтали они оба, и потерять самоваръ -- значило для нихъ безповоротно и навсегда опуститься на дно самой безвыходной, самой безпросвѣтной нищеты.
Неутомимо-дѣятельный, неистощимо-изобрѣтательный, вѣчно кипящій и волнующійся іона Ѳедоровъ видѣть не могъ равнодушно полусоннаго прозябанія Сухарей и часто ругался съ своимъ сосѣдомъ, Никитой, наблюдая изъ окна мазанки, какъ онъ запрягаетъ лошадь, рубитъ дрова, поитъ скотину, возитъ снопы.
-- Лѣшій ты, а не мужикъ!-- кричалъ онъ ему.-- Ну чего ты ей въ морду то зря тычешь? Кнутъ потерялъ, а лошадь виновата... Дура, право, дура!.. Эй, ты!
-- Ча-во?-- лѣниво откликался Никита.