-- Лошадь, говорю, зачѣмъ бьешь?
-- Кто? Я-то?
-- А кто же еще? Свинья что-ль? Долго-ль этакъ скотинѣ глазъ вышибить... Тетеря сонная! Да возжу то, возжу то выправь, ишь за лѣвую ногу захлеснулась!
Никита глядѣлъ на возжу, долго думалъ и махалъ рукой.
-- Ничего... Сойдеть и такъ...
-- Сойдеть-сойдетъ... Фу ты, остолопина! Да какъ же ты безъ возжи то поѣдешь?..
Иногда Іона не выдерживалъ, бросалъ сапогъ, выскакивалъ на улицу, и прежде, чѣмъ Никита могъ сообразить что ему надо дѣлать, Іона поправлялъ сбрую, прилаживалъ чеку, мазалъ дегтемъ колеса и, кашляя, отхаркивая кровавую мокроту, возвращался жъ своему дѣлу. А Никита долго еще ходилъ кругомъ телѣги, что то ощупывалъ, билъ лошадь кулакомъ по мордѣ и сонно бубнилъ въ пространство:
-- Бу-бу-бу... Ишь ты!.. Чека то она чека... А кнутъ идѣ?.. Какъ я безъ кнута поѣду?.. У-у, стерьва...
Какъ всѣ Сухари, онъ былъ тощій, облѣзлый и вдобавокъ хромой,-- въ дѣтствѣ свинья ногу повредила; спасибо, во-время увидѣли, отбили, а то бы такъ и отъѣла начисто! Дѣтей у него было много, но всѣ какъ-то разстрялись. Одинъ сынъ безъ вѣсти пропалъ въ Ростовѣ; другого взяли въ солдаты; остался одинъ младшій, Яфанка, да двѣ дочери,-- одна замужемъ, другая невѣста, дома. Яфанка былъ весь въ отца: сонный, нескладный, весь какой то сѣрый, онъ вѣчно ходилъ съ ломтемъ въ рукахъ и никакъ не могъ наѣсться. Поэтому уже съ самаго ранняго утра на Никитиномъ дворѣ только и слышались возгласы:
-- Яфанка! Ты опять съ кромой? Яфанка! Да когда ты натрескаешься, идолъ? Да чтобъ тебя рбзарвало, утроба ненажорная!..