Дочь, Аленка, пошла въ мать: здоровенная, крикливая, но лѣнивая, какъ отецъ, она больше всего любила посудачить, поругаться съ сосѣдками, погорланить и поплясать въ хороводѣ и на засидкахъ. Когда жива была мать, старуха дѣятельная и серьезная, хозяйство у Никиты еще кое-какъ шло, потому что она всю жизнь билась и старалась наладить дѣло "по-людски". Но это ей такъ и не удалось Умерла она въ самый разгаръ полевыхъ работъ отъ рака и до послѣдняго дня, истекая кровью, бродила по двору, стряпала, кормила скотину, ругала Яфанку за обжорство, Аленку -- за лѣнь и легкомысліе. Наконецъ, свалилась и стала помирать. Распредѣлила все свое, каторжнымъ трудомъ нажитое, бабье добро,-- кому холсты, кому прядиво, чулки, волну, юбки,-- все, что хранилось и копилось въ теченіе долгихъ лѣтъ въ завѣтной укладкѣ. Себѣ оставила только смертную рубаху, саванъ, да новые липовые лапти, въ которыхъ ее должны были положить въ гробъ, да еще потихоньку отъ всѣхъ сунула попу, когда соборовалъ и причащалъ, пятирублевый золотой "на поминъ души". Окончивъ всѣ эти послѣднія земныя дѣла, она сложила руки крестъ-на-крестъ на груди и впала въ агонію.
Никита зашелъ къ Іонѣ Ѳедорову, поглядѣлъ на огромный сапогъ, подъ который тотъ подкидывалъ подметку, и равнодушно сказалъ:
-- А старуха то моя... того... помираетъ...
-- Врё! Да она еще вчерась корову мимо насъ хворостиной гнала?
-- Помираетъ... Въ отдѣлку!.. Особоровали и пріобщили.
-- Скажи пожалуйста!.. То-то я слышу, Аленка воетъ. Думалъ, побили ее. Надо пойтить, проститься,-- хорошая старуха была, серьезная...
Когда пришли въ сѣни,-- тамъ было биткомъ набито бабъ. Охали, вздыхали, соболѣзновали. Аленка сидѣла на рундукѣ, раскачивалась и притворно выла. Ей какъ то еще не вѣрилось, что мать умираетъ, но сосѣдки сказали, что надо голосить для приличія, и она голосила, хотя никакой печали у нея въ душѣ не было. Старуха лежала на полу,-- въ избѣ было душно, и безпокоили мухи; на ней была чистая рубаха и кубовый сарафанъ; въ головахъ стоялъ образокъ, и передъ нимъ теплилась тоненькая, восковая свѣчечка. Лицо было уже совсѣмъ мертвое, но въ груди что-то еще скрипѣло и ворочалось. Баібы подходили къ умирающей, смотрѣли на нее, крестились и, тихонько перешоптываясь, отходили. Вдругъ одна изъ нихъ всплеснула руками и и о окликнула въ ужасѣ:
-- Родимая моя, да никакъ она безъ сподницы? Ахъ, матушки, да что же это ты сподницу то не надѣла? Вѣдь когда душенька то выходить будетъ,-- андели святые подъ ручки схватятъ и понесутъ къ престолу Божію. Какъ же она передъ Господомъ представится въ одной рубахѣ то, безъ сподницы? Не слѣдъ, родименькая, вздѣнь!..
Мертвое лицо старухи дрогнуло, съ страшнымъ усиліемъ она открыла тусклые глаза, уже не видѣвшіе солнечнаго свѣта, и пробормотала костенѣющими губами:
-- Аленка!.. Надѣнь на меня сподницу!..