Аленка бросилась исполнять приказаніе матери и едва только успѣла надѣть и завязать юбку,-- старуха пошевелила губами и умерла. Тутъ, наконецъ, Аленка повѣрила въ смерть матери и заголосила уже по-настоящему.
На другой день были похороны и поминальный обѣдъ. Аленка напекла блиновъ, купила дюжину селедокъ, покрытыхъ ржавчиной, и четверть водки. На поминкахъ Никита напился и какъ будто впервые ясно сознавалъ, что старухи уже нѣтъ и никогда не будетъ, что безъ нея начнется что-то новое, можетъ быть, страшное. Такъ всегда дѣйствовала водка на Сухарей. Она будила ихъ дремлющіе мозги и вызывала изъ темной глубины сознанія смутные образы, смутныя мысли, пугавшія своей неожиданностью, потому что были непривычны. Вся мерзость, все неустройство жизни, вдругъ, выступали наружу, какъ ржа на желѣзѣ. Становилось обидно за себя, за свою нескладность, за свою темноту, за свои житейскія неудачи. Закипала темная, глухая злоба; хотѣлось кого-то бить, проклинать, обвинять... И душила дремучая тоска... А потомъ, когда пьяный угаръ проходилъ -- сонная одурь снова обволакивала мозгъ сумрачною пеленою, гасла мысль, точно искра подъ пепломъ, воспрянувшій на мгновеніе духъ погружался въ омутъ привычныхъ словъ, привычныхъ ощущеній, привычныхъ дѣлъ... и, было все равно!..
Покуда старуху обмывали, обряжали, отпѣвали въ церкви и зарывали въ могилу -- Никитѣ было "все равно", и мысли его тяжело и тупо, какъ мельничные жернова, вращались вокругъ самыхъ обыденныхъ предметовъ. Обтесывая доски для граба, онъ думалъ о гвоздяхъ; рылъ могилу -- и ворчалъ на тупой заступъ; на кладбищѣ больше всего заботился о томъ, чтобы кто-нибудь не укралъ полотенецъ, на которыхъ несли грабъ. Но когда сѣли за поминальный столъ, Никита выпилъ за "упокой души" чайный стаканъ водки.-- передъ нимъ вдругъ точно раздернулась какая-то завѣса, и сквозь черную щель онъ увидѣлъ одиночество и пустоту своей жизни безъ старухи. "Нѣтъ старухи-то!" -- съ удивленіемъ подумалъ онъ, посвѣтлѣвшими глазами, оглядывая столъ, за которымъ сидѣли, жевали и шили гости. "Нѣту... Померла". А послѣ второго стакана онъ уже плакалъ пьяными слезами и, пережевывая ржавую селедку, бормоталъ: "Старуха-то... не покушаетъ селедочки!.. Нѣ-ѣтъ... Теперича ужъ не покушаетъ!" И такъ горька была мысль, что старуха уже никогда больше не приметъ участія во всѣхъ событіяхъ Сухариной жизни, такъ противны показались и гости, красные, потные, жующіе, и самъ онъ, и все темное будущее, что въ порывѣ слѣпого гнѣва Никита ударилъ кулакомъ по столу и въ безсвязныхъ словахъ началъ изливать всѣ свои обиды, жалобы, угрозы, всю тоску своей темной, дремлющей души.
-- Что?.. Жрать пришли, черти окаянные? Ну... нате... жрите, жрите, пропади вы пропадомъ... Старуху мою стрескали, трескайте и меня... Сухарь-Сухарь... Что-жъ!.. Ну... я -- Сухарь... Хромой дьяволъ... А отчего, я такой, а?.. То-то... небось, не знаешь... А я знаю... Всѣ дерутъ! Всѣ трескаютъ!.. Всѣ съ Сухаря три шкуры дерутъ... Попы дерутъ... земскій деретъ... управитель деретъ... Оттого я и высохъ... И старуху мою сожрали... Эхъ, вы!..
Подъ конецъ онъ такъ разбуянился, что полѣзъ драться и чуть было не раскровянилъ носъ своему свояку. Но такъ какъ для Сухарей это было дѣло обычное, и всѣ ихъ семейныя торжества почти всегда кончались дракой, то никто не обидѣлся. Сообща навалились на Никиту, спутали его кушакомъ и положили на тримостьѣ, а сами продолжали тризну, благодушно приговаривая: "Ничего!.. Дѣло бывалое. Выспись маненько... небось, прочухается"...
Проснулся Никита уже поздно вечеромъ. Въ избѣ никого не было. По стѣнамъ шуршали тараканы. Пахло ладаномъ и селедкой. Въ головѣ у Никиты кружилось; сердце билось крѣпко и неровно. Онъ поднялся на примостьѣ и долго глядѣлъ на лавку, гдѣ обыкновенно сидѣла старуха за прядкой. И ему казалось, что она все еще сидитъ тамъ, и безшумно вертится колесо прялки, и тянется изъ кудели длинная, тонкая нить.
-- Старуха! А старуха!.. Сидишь?
Никто не отвѣчалъ. Только хмѣль еще шумѣлъ въ головѣ. и сердце колотилось быстро и неровно. Никитѣ стало жутко.
-- Старуха-а!.. Что-жъ ты молчишь, а?.. Гдѣ ты?
Колесо какъ будто все вертѣлось... Тянулась сѣрая, длинная нить. Никита всталъ и, шатаясь, ощупью, подошелъ къ лавкѣ. Пусто. Нѣтъ старухи. Боязливо онъ пошарилъ кругомъ -- и вспомнилъ. Нѣтъ старухи -- и не будетъ. Онъ одинъ... Аленка -- глядитъ не въ домъ, а изъ дому. Яфанка -- дурачекъ. Не съ кѣмъ поговорить, некому позаботиться о немъ, когда и по его душу придетъ смерть. Ушла старуха и какъ будто унесла съ собой всю сердцевину жизни. А когда жива была -- онъ объ ней и не думалъ. Все равно, какъ колесо въ телѣгѣ: ѣдешь,-- объ немъ не думаешь, а соскочило,-- стой, слѣзать надо...