-- А я почемъ знаю... Спать, что-ль?
-- Тебѣ бы только спать да жрать... А Мишка-то гдѣ теперь, а? Можетъ, тоже тама... у этикъ, какъ ихъ... у японцевъ-то...
-- Ну-к-што-жъ... У японцевъ, такъ у японцевъ. Все, небось, не хуже нашего.
Никита удивился и долго молчалъ, обдумывая Яфанкины слова. А, можетъ, и правда Мишкѣ не хуже... И кто такіе-эти японцы? Говорили, будто вродѣ чертей, а Іона читалъ въ газетахъ,-- такіе же люди. Можетъ, и пожалѣютъ Мишку-то... Развѣ только померъ... такъ, все равно, и они помрутъ когда-нибудь. Плохо стало жить на свѣтѣ. Была корова, были овцы, былъ хлѣбъ,-- теперь ничего нѣту. Все вымотали, все продали, все пропили... кто?..
Въ холодной глубинѣ потемокъ Никита ясно увидѣлъ сытое, тупое лицо, съ большими на выкатѣ глазами, съ жирными, свирѣпыми усами, съ толстой шеей, подпертой высокимъ, расшитымъ воротникомъ. И снова темная злоба огнемъ разлилась по жиламъ, ударила въ мозгъ, крѣпкой судорогой свела закоченѣвшіе пальцы.
-- Яфанка, а Яфанка? Слышь-ка? А что, кабы энтотъ генералъ-то... живой попался? А?
Яфанка ничего не отвѣтилъ. Онъ давно спалъ, какъ сурокъ, завернувшись въ лохмотья, и во снѣ не чуялъ ни голода, ни холода, ни ужаса заброшенности и нищеты. Уныло шуршали тараканы, морозъ съ трескомъ разгрызалъ гнилыя бревна. И, раскинувъ когтистыя, ледяныя лапы, терпѣливо ждалъ своего часа безформенный, безглазый, бездушный призракъ.
-----
Вскорѣ послѣ расправы съ генеральскимъ портретомъ Іона Ѳедоровъ слегъ и больше не подымался. Но все еще не вѣрилъ, что пришла смерть, ждалъ весны, бредилъ Ташкентомъ и каждый день посылалъ Яфанку за газетами къ учителю. Яфанкѣ очень понравилось ходить въ школу, и онъ съ удовольствіемъ простаивалъ у дверей нѣсколько минутъ, пока учитель соберетъ разбросанные по всѣмъ угламъ номера газетъ. Здѣсь было тепло, на стѣнахъ висѣли какія то картинки съ разными птицами и звѣрями, смѣшно и весело чикали часы съ блестящимъ маятникомъ, который совсѣмъ, какъ живой, бѣгалъ направо и налѣво.
-- Ну, что Іона то?-- спрашивалъ учитель.-- Поправляется?