Никита въ это время вонзилъ огромный каблукъ свой въ генеральскій глазъ и съ радостной улыбкой подмигнулъ Яфанкѣ.
-- Яфанка? А ты что-жъ? Иди... чай, Мишка-то братъ тебѣ...
Яфанка посмотрѣлъ на растерзанный портретъ и застѣнчиво усмѣхнулся.
-- Нѣ... Ну его!.. Кабы живой былъ, а то...
Яфанкины простыя слова сразу отрезвили стариковъ.
Они остановились, поглядѣли другъ на друга и на разноцвѣтные клочья, валявшіеся на полу, и почувствовали странное смущенье. Іона сѣлъ на лавку и началъ вытирать подоломъ рубахи вспотѣвшее лицо. Потомъ взглянулъ на бѣлый четырехугольникъ, оставшійся послѣ портрета на закопченной стѣнѣ, и махнулъ рукой.
-- Э-эхъ!.. Вотъ тебѣ и Портатуръ... Настасья! Сдѣлай милость, убери ты съ полу эти ошметья,-- глядѣть мнѣ на нихъ тошно... Ажъ глотку кровью заливаетъ.
Онъ повалился на лавку и залился тягучимъ, хриплымъ кашлемъ, отъ котораго сотрясались всѣ внутренности.
Сухари пошли домой. Пустая, холодная изба дохнула на нихъ смрадомъ и ужасомъ могилы. Голодные тараканы бродили по стѣнамъ, шурша въ темнотѣ щетинистыми лапками; нетопленая печь широко разѣвала свою черную пасть. Все, что когда-то прѣло, свѣтило, наполняло жизнью эти заброшенныя стѣны, ушло отсюда; даже домовой давно пересталъ заплетать гриву полумертвому мерину... должно быть, тоже перебрался куда-нибудь, гдѣ было теплѣе и сытнѣе. Одинъ безстрастный и бездушный голодъ широко разсѣлся по всѣмъ угламъ, раскинулъ свои цѣпкія, костлявыя лапы и спокойно ждалъ, когда прекратятся послѣднія судороги, затихнутъ послѣднія жалобы, послѣдніе стоны его жертвъ.
-- Что-жъ, Яфанка... Что дѣлать-то будемъ, а?