-- На, получай на чай!.. Повѣсили тоже... съ образами... Дур-раки!..
-- Будя тебѣ, Іона!-- сказала Настасья, силясь оттащить мужа отъ портрета. Вотъ ужъ, Господи, наказанье, и съ чего это онъ? Сроду водки не пилъ, а вотъ поди-ка ты, хватилъ рюмочку -- и забуянилъ. Слышь, Іона, брось!
Но Іона былъ въ какомъ-то изступленіи. Оттолкнувъ Настасью, за одно двинулъ кулакомъ въ грудь Никиту и, взгромоздившись на лавку, принялся отдирать отъ стѣны картинку.
-- Пусти, Настасья, не въ рюмочкѣ тутъ дѣло... Россея погибаетъ черезъ нихъ, черезъ дьяволовъ!.. Изничтожу анаѳему!.. Въ печкѣ сожгу, чтобъ и духу не пахло!..
Онъ содралъ портретъ, бросилъ его на полъ и принялся топтать ногами...
-- О, Господи!-- воскликнула Настасья.-- Ты сдурился, Іона, вѣдь за него деньги плочены!
Но Іона не слушалъ и съ дикимъ восторгомъ рвалъ, плевалъ и пиналъ генеральскій ликъ, распростертый на полу. Никита смотрѣлъ-смотрѣлъ, тоже подошелъ къ портрету и неуклюже двинулъ его сапогомъ.
-- Такъ, такъ его, Никита!.. Бей, рви, лупи въ мою голову!.. Изъ-за нихъ, чертей,-- мы погибаемъ!.. Ободрали, кровь выпили, все продали, все пропили!.. Вотъ тебѣ Портатуръ, вотъ тебѣ и брандеры, и броненосцы твои, на, подавись, жри, сатана окаянная, лопни твоя утроба...
Въ этихъ безсвязныхъ словахъ было что-то опьяняющее, буйно-влекущее, и у Никиты закружилась отъ нихъ голова. Темная, веселая злоба подступила къ сердцу; хотѣлось бить, ломать,-- крутить, хотѣлось выть и плясать, хохотать и плакать... И оба они съ Іоной въ дикомъ безуміи носились по избѣ, тяжело топали, пыхтѣли, рычали, какъ собаки, дорвавшіяся до ѣды.
-- Что дѣлаютъ, что дѣлаютъ! Ахъ, сумасходные!-- причитала Настасья, поспѣшно-прибирая по угламъ посуду и все, что могло разбиться.-- Ну, Іона-то хоть пьяный, а тебѣ-то, Никита, не стыдно? Голодный, а что дѣлаешь?