Никита поперхнулся пирогомъ и поглядѣлъ на Яфанку. Что-то далекое вспомнилось... молодость, пѣсни, женитьба, бѣлоголовые ребятишки, чумазые, веселые, скачущіе на палочкахъ верхомъ по улицѣ. Гдѣ они теперь? Яфанка -- дурачекъ выросъ, а Мишку, можетъ, убили. Лежитъ тамъ, на черномъ полѣ, въ красномъ дыму... Больная, теплая жалость наполнила грудь Никиты. Жалость къ себѣ, къ Яфанкѣ, къ Мишкѣ... даже къ Аленкѣ. Всѣ родные, милые и всѣ... жалкіе... Когда-то тоже свои пироги ѣли... а теперь вотъ чужого Аленка принесла, христораднаго... Ничего нѣту... ни пироговъ, ни Мишки, ни Аленки...
Никита всталъ и сунулъ недоѣденный кусокъ Яфанкѣ.
-- На, доѣдай... Не хотца мнѣ. Война прикончилась... пойду къ Іонѣ. Можетъ, про Мишаньку чего-нибудь тамъ...
Іоны не было дома, и Никиту встрѣтила Настасья. Съ испуганнымъ видомъ она сказала, что Іона ушелъ куда-то съ утра, даже не обѣдалъ дома. Никита собрался было уходить и какъ разъ на порогѣ встрѣтился съ Іоной. Что-то бормоча и пошатываясь, онъ влѣзъ въ избу, прислонился къ притолкѣ и мутными глазами посмотрѣлъ на Никиту. Потомъ засмѣялся и закашлялся.
-- Что, малый?.. Хо-хо-хо... Портатуръ-то... тю-тю? Вотъ те и Портату-уръ! Со всѣмъ, стало быть... съ оружіемъ и съ прочимъ добромъ... ау!.. 30 тыщъ солдатъ... и корабли всѣ къ... И "Баяна" нѣту... Тю-тю? Хо-хо-хо...
-- Какъ нѣту?-- воскликнулъ Никита, съ изумленіемъ глядя на мертвенное лицо Іоны, искаженное страшной и жалкой улыбкой.
-- Сдадено!.. все! До чиста... Стало быть, японцу... На, пользуйся!.. Очень благородно!.. Настасья, ты чего глаза выпялила? Небось!.. Выпилъ я... маленечко... Тянули-тянули жилы-то... драли-драли... Господи Боже мой, надо же вѣдь?.. А для чего? Со всѣмъ, съ орудіемъ... и самого героя, стало быть, тоже... забрали... хо-хо-хо!...
Іона хохоталъ, а по щекамъ текли слезы... поднялъ кулакъ, хотѣлъ погрозиться и чуть было не упалъ. Никита и Настасья подхватили его подъ руки и посадили на лавку. Изъ сѣней выглянулъ Яфанка съ недоѣденнымъ кускомъ пирога въ рукѣ.
-- Господи, Боже мой... а мы-то?.. Видали дураковъ? Сухарь, а Сухарь... Мишка-то твой... за что пропалъ?.. Тыщи!.. Милліоны!.. А говорилъ -- помремъ, Портатура не отдадимъ... Да какое онъ имѣлъ полное такое право отдавать?.. Такой-сякой онъ... Подъ разстрѣлъ бы!
И съ усиліемъ поднявшись съ лавки, Іона подошелъ къ портрету портъ-артурскаго героя и стукнулъ кулакомъ.