Подъ Новый годъ она прибѣжала подъ вечеръ съ какимъ-то узелкомъ, торопливо сунула его на столъ и сказала:
-- Батюха, Яфанка,-- живы, что-ль? Идите, я вамъ пирожка принесла, небось, не жрали давно пироговъ-то.
Сухари зашевелились,-- одинъ на печи, другой на палатяхъ, и Никита пробубнилъ:
-- Пироги!.. Откуда они у те завелись, пироги-то?.. Ихъ тоже... задаромъ-то... не больно даютъ... Бу-бу-бу...
-- Чисто медвѣди!-- засмѣялась Аленка, ужъ и говорить-то разучились; люди то смѣются: куда это ты, Аленка, Сухарей-то своихъ дѣвала, иль въ ступѣ истолкла? А я, вишь, васъ жалѣю!
-- Жалѣю... тоже...-- пробурчалъ Никита, однако съ печи слѣзъ. За нимъ опустился и Яфанка, и оба съ тупой жадностью стали смотрѣть, какъ Аленка развязывала узелокъ, вынула оттуда по куску черстваго пирога съ какой-то сѣрой начинкой и дала имъ въ руки. Яфанка понюхалъ, и по лицу его расплылось радостное изумленіе.
-- Хмм!.. Батя? И вправду вѣдь... пирогъ?
-- Бу-бу-бу... Пирогъ-пирогъ... У насъ, у самихъ... пироги-то были... А она побирается... У, шкура!..
И стали ѣсть, громко чавкая собирая на ладонь каждую крошку. Аленка смотрѣла на нихъ, грызла сѣмячки, смѣялась. Потомъ стряхнула съ фартука шелуху и встала.
-- Ну, я пойду. Слышь, батюха, война, говорятъ, прикончилась. Тамъ народъ по улицѣ шуми-итъ!.. Вы хоть бы вышли -- поглядѣли. А то спятъ-спятъ,-- такъ и издохнутъ спамши... Люди и то смѣются...