-- Ну-ка, поглядимъ, какой онъ такой, Стесселевъ, генералъ! Ничего, видать, мужикъ сурьезный, этого, малый, голой рукой не возьмешь... Усы, взглядъ -- мое почтеніе! Ну, тоже и кресты,-- отъ одного плеча до другого; у иной дѣвки ожерелковъ столько нѣту, сколько у него крестовъ,-- стало быть, заслужилъ...
И торжественно повѣсилъ Стесселя рядомъ съ иконами. А Никита Сухарь ходилъ, слушалъ чтеніе Іоны и каждый разъ уныло спрашивалъ:
-- А про Мишку мово -- ничего нѣту?..
-----
Наступило Рождество. Стояли лютые морозы. У Сухарей въ избѣ было холодно, потому что солому съ крыши давно съѣлъ меринъ, и во всѣ углы дуло. Даже печка не грѣла, и Никита съ Яфанкой спали, не раздѣваясь. Аленка совсѣмъ почти не жила дома; прибѣжитъ, истопитъ наскоро печку, сунетъ какой-нибудь горшокъ и опять убѣжитъ до утра. Сухарь пробовалъ ворчать на нее, но Аленка только захохотала ему въ лицо.
-- Да что я,-- сбѣсилась, что-ли, съ вами въ нетопленной изібѣ мерзнуть? Какую батрачиху нашли! Сидятъ, уставятся другъ на дружку, словно сомы мороженые -- слова не услышишь, да и стану я съ эдакими жисть свою проводить? На-ка, вотъ, возьми! Вамъ съ Яфанкой-то все одно,-- что на печи, что подъ печью, а я нагуляться хочу!
Сухарь поглядѣлъ на румяное съ морозу лицо Аленки, на безстыдно-веселые глаза, которые такъ и брызгали на него неудержимой, буйной жаждой жизни... и подумалъ, что хорошо бы взять ее за косы да отвозить хорошенько, во сколько влѣзетъ. Но... лѣнь было слѣзать съ печи, лѣнь ворочаться, и онъ только сказалъ сквозь зубы:
-- Ну, погоди... догуляешься до чего-нибудь.
-- А догуляюсь -- къ тебѣ на духъ не приду, къ попу пойду! Попъ проститъ...
И, звеня ожерелками, шурша кумачевой юбкой, брызжа во всѣ стороны смѣхомъ и весельемъ, Аленка исчезла, оставивъ Сухарей въ потемкахъ и угрюмомъ молчаніи холодной избы.