Учитель съ удивленіемъ смотрѣлъ на Яфанку. У него, былъ сконфуженный и торжественный видъ.
-- Это ты на счетъ чего?
-- Да на счетъ грамоты... Аль ужъ поучиться? Говорятъ: дуракъ да дуракъ... А можетъ, еще и не дуракъ, а? Попытать бы...
-- Ну, что-жъ, попытаемъ,-- согласился учитель,-- Приходи завтра въ училище.
Яфанка закрутилъ головой.
-- Нѣ... Въ училище не пойду. Загагайкаютъ. Мнѣ бы какъ, чтобы смѣху не было.
Учитель подумалъ и велѣлъ приходить вечеркомъ, когда "монахъ въ уголъ сядетъ", т. е. когда начнетъ смеркаться. Онъ смотрѣлъ на эту затѣю довольно безнадежно, но его самого занимало -- попытаться: удастся ли пробудить въ этой четырехугольной, косматой головѣ спящую мысль и зажечь хоть слабую искру сознанія въ непроглядной тьмѣ, которая глядѣла изъ звѣриныхъ глазъ Яфанки.
Началось ученье или "учьба", какъ говорилъ Яфанка. Каждый вечеръ онъ, крадучись, точно воръ, пробирался по задворкамъ въ школу, тщательно обколачивалъ въ сѣняхъ, драныя лашти и забивался съ букваремъ въ самый отдаленный уголъ пустого, холоднаго класса. Было трудно: потъ лилъ съ Яфанки градомъ; языкъ ворочался во рту, точно кожаная рукавица; каждая буква представлялась какимъ-то таинственнымъ, маленькимъ чудовищемъ, которое скакало по бумагѣ, кривлялось и колючимъ гвоздемъ впивалось въ мозги. Но, къ удивленію учителя, Яфанка мужественно боролся со всѣми трудностями. Онъ рычалъ, топалъ ногами, иногда билъ себя кулаками по головѣ, и къ концу перваго мѣсяца ему удалось самому, безъ всякой помощи, сложить изъ этихъ ужасныхъ закорючекъ цѣлую фразу: "Мама поймала муху".
Это было цѣлое открытіе. Яфанка остолбенѣлъ. Нѣсколько разъ повторилъ -- опять выходитъ то же самое... Хитро ухмыляясь, перемѣшалъ буквы, переставилъ и прочиталъ: "Муха поймала маму". Тогда, въ припадкѣ неистоваго восторга, онъ вскочилъ и заревѣлъ на всю школу:
-- Понялъ, понялъ! Ляксанъ Ляксанычъ, я понялъ!