Учитель, который мирно сидѣлъ въ своей каморкѣ за газетой, сначала страшно перепугался. Ему показалось, что съ Яфаякой случилось что-то страшное... Весь блѣдный вбѣжалъ онъ въ классъ... Но ничего страшнаго не было. Яфанка сидѣлъ на своемъ обычномъ мѣстѣ за печкой и съ сіяющей рожей тыкалъ пальцемъ въ разложенныя на партѣ буквы.
-- Понялъ, Ляксанъ Ляксанычъ... Гляньте-ка... Буде такъ поставить -- одно выходитъ, а эдакъ -- другое... Скажи, какая штука простая! А сколько я бился! Теперича могу! Все, могу... Гляньте-ка.
И изъ всѣхъ, уже извѣстныхъ ему буквъ онъ началъ складывать разныя комбинаціи. Выходила и "муха", и "мама", и "ам", и даже "хамъ". Онъ посмотрѣлъ на учителя и радостно захохоталъ.
-- Фу ты, чортъ!-- сказалъ учитель и самъ засмѣялся.-- Ну и напугалъ! Оретъ, какъ сумасшедшій,-- я думалъ, ты лампу на себя опрокинулъ.
-- Да какъ же, Ляксанъ Ляксанычъ... Ужъ больно чудно! Я ужъ думалъ,-- никогда не дойду... Анъ, вонъ какъ просто... Теперича мнѣ бы скорѣй всѣ буквы заучить, а тамъ ужъ пойдетъ!..
И въ самомъ дѣлѣ пошло. Яфанка пересталъ спать по ночамъ и все твердилъ буквы, мысленно складывалъ ихъ, примѣривалъ, что выйдетъ, если одну поставить такъ, а другую эдакъ. Днемъ бродилъ, какъ сонный, что-то шепталъ, иногда останавливался, какъ пень, блуждая глазами по избѣ, и обдумывалъ, какія буквы нужно взять, чтобы сложить "хлѣбъ", или "прялка", или "печь". И когда оказывалось, что буквы эти ему извѣстны, и онъ можетъ даже нацарапать надуманное слово гвоздемъ на стѣнѣ -- Яфанка весело хохоталъ. Точно какая-то черная кора спадала съ Яфанкиныхъ мозговъ и вмѣстѣ съ новыми словами, вычитанными въ букварѣ, новыя понятія, новыя мысли зарождались въ его головѣ и тихимъ свѣтомъ освѣщали тьму его звѣриной жизни.
Учитель съ любопытствомъ наблюдалъ Яфанку. Его удивляли неожиданные Яфанкины успѣхи въ "учьбѣ" и въ особенности та ненасытная жадность, съ какой этотъ на видъ придурковатый парень ловилъ каждую кроху знанія, перепадавшую на его долю. Онъ постоянно приставалъ къ учителю съ какими-нибудь вопросами. Изъ чего дѣлается бумага? Какъ дѣлаются книги? Почему изъ воды ледъ происходитъ, а изо льда!-- вода? Отчего зимой солнце низко стоитъ, а лѣтомъ высоко? Эти вопросы лѣзли изъ него, точно трава весной изъ земли, и часто Яфанка казался учителю степной дѣлиной, которой еще никогда не касался ни плугъ, ни соха. Лежала она себѣ, матушка, впустѣ, и росли на ней полынь да чертополохъ. Но вотъ пришелъ нѣкто, взодралъ плугомъ жирные пласты чернозема, раскидалъ сѣмена,-- и буйно заколосились золотые хлѣба, и ожило мертвое, заброшенное поле...
"Чудеса!-- думалъ учитель, когда Яфанка своимъ корявымъ языкомъ задавалъ ему какой-нибудь самый "нутряной" вопросъ.-- Глядѣть, дуракъ-дуракомъ: пузо большое, глаза свиные, во рту чисто каша запихана, а мозгами вонъ какъ заворочалъ! Откуда это! Или сказка про Иванушку-дурачка -- не выдумка, а быль? И вдругъ когда-нибудь мой Яфанка ударится объ полъ и обернется разудалымъ-добрымъ молодцемъ? Не все же на печи сидѣть да мякинный хлѣбъ жевать!.."
Иногда послѣ "учьбы" онъ оставлялъ Яфанку чай пить. Для Яфанки это были настоящіе праздники. Общими силами ставили самоваръ. Потомъ учитель посылалъ Яфанку въ лавочку за кренделями. Когда все было готово, усаживались за столъ, и Яфанка переживалъ блаженные часы. Весело бѣгалъ и чикалъ, маятникъ. Самоваръ гудѣлъ, точно колоколъ на Пасху. Свѣтло, пріютно, чисто. И вся Яфанкина душа наполнялась этимъ свѣтомъ и чистотой. Онъ снималъ съ себя рваный полушубокъ и бросалъ его на полъ въ передней. Обдергивалъ рубаху, приглаживалъ спутанные волосы. И выпивалъ несмѣтное количество чаю. Erо одутловатое, желтое лицо розовѣло, глаза начинали блестѣть. Въ голову приходили удивительныя мысли. Казалось страннымъ, что это онъ,-- Яфанка, котораго всѣ называли дуракомъ и сонной тетерей -- вдругъ сидитъ у учителя за столомъ, пьетъ чай, закусываетъ кренделями. Еще страннѣй было, что учитель, такой чистенькій, та:кой серьезный -- настоящій барчукъ!-- не кричитъ на него, не ругается, какъ всѣ господа на мужиковъ, а разговариваетъ, будто съ своимъ братомъ, угощаетъ, здоровается и прощается за руку. Смутное чувство какой то гордости, какого то неяснаго сознанія, что и онъ тоже человѣкъ, ширилось, росло, подымало Яфанку въ собственныхъ глазахъ. И хотѣлось смѣяться! Хотѣлось сказать учителю что-то большое, хорошее, отъ чего кругомъ стало бы еще свѣтлѣе, чище, пріютнѣе...
-- Что ты смѣешься, Яфанъ?