Цѣлый день просидѣлъ онъ тамъ, хоронясь отъ людей, одинъ-на-одинъ съ бушевавшей въ немъ бурей. Ему казалось, что теперь все кончено для него, что стыдъ и срамъ, принесенный въ домъ Аленкой, навѣки отдѣлилъ его отъ всего міра. Куда теперь пойдешь и что будешь дѣлать, когда всякій можетъ тыкать въ него пальцемъ и улюлюкать вслѣдъ, что сестра его -- шлюха, безъ вѣнца родила, подъ заборомъ повила?!.. И горьчѣй всего было то, что и Ляксанъ Ляксанычъ тоже обо всемъ узнаетъ, и будетъ смѣяться,-- пожалуй, и дружить съ нимъ послѣ этого не захочетъ. "Эхъ, скажетъ, ты, сестру не уберегъ, а еще человѣкъ"!..
-- У, проклятая... Убилъ бы васъ всѣхъ!.. хрипѣлъ Яфанка и царапалъ ногѣями землю.
И метались въ головѣ дикія, страшныя мысли... Пробраться потихоньку домой, достать подъ сараемъ толкачъ, которымъ коноплю толкутъ, и прихлопнуть -- сначала Аленку, потомъ байструка. А послѣ этого пойти -- и зажечь село со всѣхъ четырехъ концовъ. Пускай горятъ; небось, не будутъ тогда смѣяться!
Яфанка и не замѣтилъ, какъ стемнѣло, какъ зашла надъ селомъ тучка и брызнула теплымъ, весеннимъ дождичкомъ. Весело и торопливо промчался онъ по огородамъ, осыпалъ горячую Яфанкину голову крупными, звонкими каплями, освѣжилъ его, успокоилъ и съ радостнымъ говоромъ побѣжалъ дальше на притихшія поля. Яфанка, вылѣзъ изъ своего убѣжища, подумалъ и зашагалъ къ училищу.
Село лежало тяжелымъ, мертвымъ пластомъ, придавленное къ землѣ усталостью послѣ длиннаго трудового дня. Но два окна свѣтились въ теплой, влажной темнотѣ,-- два бодрыхъ, безсонныхъ огонька, единственныхъ во всемъ спящемъ селѣ. Въ нихъ было что-то умное, спокойно-увѣренное; они безстрашно смотрѣли въ пугающіе глаза ночи, манили и звали къ себѣ,-- у Яфанки взыграло сердце. Вѣдь и онъ тоже сидѣлъ когда-то и грѣлся около нихъ; вѣдь и его темную жизнь освѣтили они, разбудили спящую мысль въ косматой головѣ, нашептали чудесную сказку о могучихъ крыльяхъ, данныхъ человѣку. Ну, а теперь какъ же?.. Неужто опять ворочаться назадъ, въ постылую избу, гдѣ распутная Аленка будетъ няньчить своего байструка и кормить ихъ съ отцомь полюбовничьими объѣдками? И опять вѣчная ночь, вѣчный сонъ на печи: безсмысленное сухариное бормотанье; безсмысленная сухариная волочба по землѣ на брюхѣ безъ всякой надежды когда-нибудь подняться и поглядѣть на небо. Сверкнуло что-то -- и исчезло; потухли всѣ огоньки, Іона на погостѣ, училище замкнется на всѣ замки, и Ляксанъ Ляксанычъ махнетъ рукой на сухариное отродье. Развѣ они люди, когда дѣвку на печи проспали?
Въ блѣдныхъ образахъ, спутанныхъ и безсвязныхъ, проносились эти мысли въ Яфанкиномъ мозгу. И какъ животное, томимое въ глухую полночь непонятной тоской, онъ всей грудью навалился на завалинку училища и протяжно, хрипло завылъ.-- "У-у, м-му-у, у-у!".
Рѣзко стукнулъ отодвинутый стулъ, огонекъ заслонился на минуту черной тѣнью. Учитель высунулся изъ окна и тревожно глядѣлъ по сторонамъ.
-- Кто это здѣсь? А?
Яфанка обмеръ и хотѣлъ было приникнуть къ землѣ, въ смутной надеждѣ, что она разверзнется и проглотитъ его, но учитель уже навелъ на него ослѣпительный лучъ электрическаго фонарика и удивленно спросилъ:
-- Яфанъ, да никакъ ты? Чего ты стонешь? Зубы что ли, болятъ?