-- Хы! Работникъ!..-- повторилъ Никита, и опять его задеревенѣвшее лицо передернулось подобіемъ улыбки. Что-то забытое вспомнилось, далекая молодость, какіе-то свѣтлые, свѣжіе дни, теплыя бабьи ласки, звенящіе ребячьи голоса въ золотыхъ переливахъ млѣющей подъ солнцемъ ржи. Размякшій, взволнованный, съ горячимъ комкомъ у горла, отвернулся Сухарь въ уголъ и дѣловито сталъ сморкаться, чтобы не замѣтили бабы мужичьихъ слезъ.
Въ эту минуту дверь шумно распахнулась, ввалился Яфанка и, разинувъ ротъ, остановился. Сначала онъ ничего не понялъ: зачѣмъ въ ихъ избѣ такъ свѣтло и чисто, и Настасья хозяйничаетъ у печи, и Аленка-безстыжая лежитъ, точно барыня, и лицо у отца все свѣтится, какъ намазанное масломъ. Хотѣлъ было по привычкѣ захохотать -- "гы-гы, гы"!-- но услышалъ тонкій пискъ, увидѣлъ ребенка въ ногахъ у сестры -- и темной тучей застлало мозгъ, захватило дыханіе, потушило въ глазахъ свѣтъ.
-- Ой, Настасьюшка!-- въ испугѣ закричала Аленка, глядя на искаженное лицо брата. Боюсь я... Кабы онъ ребеночка-то, ребеночка-то!.. Дуракъ вѣдь полоумный...
Настасья и Никита, оба разомъ, бросились къ Яфанкѣ. Онъ завылъ, оскалился и схватилъ отца за грудь.
-- Пустите!.. Убью!.. Въ дребезги расшибу шлюху непутящую!..
-- Будя, будя тебѣ!-- уговаривала его поблѣднѣвшая Настасья. Иди, иди, милый... Не твоего ума дѣло. Ступай съ Господомъ, укротись, эка, дурачокъ какой!
-- И впрямь чортъ неладный!-- бубнилъ Никита, выпирая Яфанку въ сѣни.-- Съ чего ты озвѣрился? Дуракъ -- дуракъ и есть. Бу-бу-бу...
Аленка, прижавъ ребенка къ груди, вся потемнѣвшая, глядѣла на борьбу и съ ужасомъ бормотала:
-- Ой, убьетъ! Ой, убьетъ!.. Родненькіе мои, мамушки, боюсь я...
Но Никита тоже озвѣрился. Нѣсколько времени отецъ и сынъ, какъ два медвѣдя, со скрипомъ зубовъ тяжело топтались у порога, не уступая другъ другу. Наконецъ Никитѣ удалось оторвать отъ себя Яфанкины руки; онъ схватилъ сына за волосы, раскачалъ его и изо всѣхъ силъ швырнулъ въ сѣни. Съ хриплымъ воемъ Яфанка выскочилъ на дворъ, опрокинулъ ушатъ съ водой и исчезъ на огородахъ.