Встало такое же розовое, такое же радостное утро, какъ въ тотъ день, когда умеръ Іона. Сверкало огнистою росою, пахло сиренью, звенѣло птичьими голосами. Темная, сѣрая изба Сухарей была полна солнечнаго свѣта и бодрыхъ звуковъ жизни. Аленка, чистая, прибранная, съ умиротвореннымъ лицомъ, лежала на примоетѣ. Младенецъ тихонько кряхтѣлъ и попискивалъ у ней въ ногахъ. Полъ былъ устланъ соломой, точно на праздникъ; опять топилась печь, и въ чугункѣ варилась картошка. Настасья розыскала гдѣ то въ тряпьѣ рваную, но чистенькую скатеретку и застлала столъ; потомъ принесла отъ себя деревяннаго маслица и зажгла лампадочку, давно уже не горѣвшую передъ закопченными образами.
Никита вошелъ -- и не узналъ своей избы. Дико оглядѣлся, занесъ руку, чтобы перекреститься -- и что-то вродѣ улыбки промчалось по его засохшему, отупѣвшему лицу.
-- Здравствуй... дѣдушка!-- привѣтствовала его Настасья. Съ внучкомъ тебя... Иди, садись, сейчасъ картошка поспѣетъ!...
Сухарь еще разъ оглядѣлся... Стыдливо покосился на Аленку. Она глядѣла на него бойко, самоувѣренно, точно сдѣлала какое-то очень хорошее и большое дѣло.
-- Ишь ты!..-- пробормоталъ Никита.-- Дѣдушка... А идѣ же унукъ-то?
Онъ подошелъ къ примосту. Поглядѣлъ на пестрый, кряхтящій свертокъ и осторожно протянулъ къ нему палецъ.
-- Ну-ну! Не трожь!-- повелительно сказала Аленка.-- У тебя руки-то, небось... Поди, умойся, а потомъ и трогай!
-- Да вѣдь я... пальцемъ...-- пробормоталъ Никита и сконфузился.
Настасья поспѣшила къ нему на помощь. Подхватила младенца на руки и ткнула его прямо въ бороду Никитѣ.
-- Поклонись дѣдушкѣ, сынокъ! Скажи: вонъ какой я мужикъ-то здоровый! Работничекъ буду!..