Липкая, сѣрая паутина, въ которой билась и путалась бѣдная Яфанкняа мысль, вдругъ прорвалась, и какъ давеча, электрическій лунъ прорѣзалъ ночную тьму, такъ теперь слова учителя пронзили душу Яфана, наполняя ее тепломъ и свѣтомъ. Онъ выползъ изъ потемокъ, положилъ локти на окно и снизу вверхъ заглянулъ въ лицо учителю.
-- Ляксанъ Ляксанычъ... да вѣдь не пѣтый онъ?
-- А что же изъ этого? Для Бога, братъ, все равно, что пѣтый, что непѣтый. Онъ это не разбираетъ, всѣхъ творитъ по образу и подобію своему. А люди-то мало чего выдумываютъ!
-- Да какъ же... стало быть, и стыда въ этомъ нѣту?
-- Въ чемъ? Въ рожденіи то? Да какой же здѣсь стыдъ? Стыдъ и мерзость въ злобѣ, въ подлости человѣческой, а рожденіе -- дѣло Божье, святое.
Яфанка долго молчалъ, тяжело обдумывалъ новыя, поразившія его слова. И все свѣтлѣе и свѣтлѣе становилось въ головѣ, и какія-то удивительныя, сверкающія мысли то вспыхивали, то гасли, въ дремучей тьмѣ его души.
-- Ляксанъ Ляксанычъ!..-- вымолвилъ онъ, наконецъ, удушливымъ шопотомъ.-- А вѣдь я... пришибить ихъ хотѣлъ... право-слово!
-- Кого?-- не понялъ учитель.
-- Да ихъ... стало быть, и дѣвку... и дитенка.
Учитель опять шатнулся отъ Яфаінки, но не засмѣялся, и лицо у него стало строгое, сердитое, такъ что Яфанка оробѣлъ.