Митронька силился удержать на плечахъ качающуюся головку и однимъ глазомъ серьезно смотрѣлъ изъ-шодъ нахлобученнаго шлыка на своего избитаго крестнаго. Вся Яфанкина ярость сразу потухла.
-- Да, сбѣсишься... плаксиво проговорилъ онъ. Ужъ коли родила, такъ и сидѣла бы... а то опять шляться начала... А Адріяшка да Семка Рыжихъ встрѣтились и скалятся... Я Адріяшку по уху...
-- Нашелъ кого слухать,-- эдакихъ разбойниковъ! Они тебѣ набрешутъ... плюнулъ бы, да и только всего... Дуракъ ты, дуракъ и есть!
И, уложивъ Митроньку опять въ зыбку, Аленка прибавила ласковѣе:
-- Поди, рожу-то умой хорошенько, а я тебѣ рубаху чистую достану. Ихъ, лѣшманъ, съ Адріяшкой связался! Да онъ, бугай, пятерыхъ эдакихъ уложитъ...
Но вотъ пришла дѣловая пора, и могучій голосъ земли всѣхъ призвалъ къ общей работѣ, всѣхъ примирилъ и сковалъ одною общей желѣзной цѣпью. Некогда было считать чужіе грѣхи, когда надъ сѣнокосомъ чернѣла туча, угрожая разразиться дождемъ, когда рожь роняла на землю золотыя слезы, прося серпа, и одно только великое слово "хлѣбъ" владѣло теперь всѣми, одно оно только и было важно, и было значительно и интересно. Мужики и бабы, парни и дѣвки, вчера еще розные, каждый съ своимъ особымъ лицомъ и характеромъ, теперь стали странно похожи другъ на друга. Всѣхъ ихъ одинаково испекло жгучее солнце, всѣхъ изсушила изнурительная работа, и молчаливые, сосредоточенные, черные отъ загара, они копошились рядомъ на своихъ полоскахъ, дружелюбно оказывая другъ другу мелкія услуги. Аленка помогала сосѣдкѣ вязать снопы; сосѣдкина дочка няньчила Митроньку; Яфанка косилъ нога въ ногу съ Адріяшкой, и, сходясь на межѣ, чтобы отбить косу, они мирно перекидывались простыми будничными словами о жарѣ, о плохомъ наливѣ ржи, о дикой сурѣпкѣ, заглушившей овсы. А ночью, когда по всему полю краснѣли потухающіе костры, и звучно фыркали отъ прохладной росы усталыя лошади и, всѣ одинаково, валились на землю и спали короткимъ, безпокойнымъ сномъ до первой синевы разсвѣта.
-----
Наканунѣ Ильи-пророка, едва лишь жиденькіе звуки церковнаго колокола упали на парную тишину сожженныхъ солнцемъ полей, вереницы телѣгъ потянулись къ селу. Даже самые жадные до работы бросили снопы недовязанными, крестцы недокладенными, поспѣшно складывали въ телѣги котлы, ложки, навѣсы, запрягали лошадей и торопились домой. Праздникъ былъ большой, строгій; всѣмъ хотѣлось вернуться пораньше, успѣть помыться, перемѣнить грязныя рубахи на чистыя, сходить ко всенощной; хозяйки мечтали завести опару для пироговъ, почистить и убрать заброшенныя избы. Ѣхали весело, шумѣли, перекликались; парни заигрывали съ дѣвками, ребятишки визжали, и пріятно было думать о цѣломъ днѣ отдыха, о деревенской улицѣ, обо всей этой привычной обстановкѣ, которой не видѣли уже давно, и которая отъ этого казалась особенно желанной. А колоколъ все звонилъ, и его старческій голосъ напоминалъ почему-то добродушнаго дѣда, который нетерпѣливо сзывалъ по домамъ загулявшихся внуковъ.
Отъѣвшійся на подножномъ корму меринъ неохотно покидалъ поле, и потому Сухари сильно запоздали. Никита бунилъ, Аленка ворчала, что не успѣетъ вымыть полы и сходить въ лавку за какими-то покупками. Яфанка молчалъ, но какъ только вошли въ избу, потребовалъ себѣ чистую рубаху и порты.
-- Это еще зачѣмъ?-- закричала Аленка.-- Небось и въ грязной не сдохнешь! Когда мнѣ тутъ васъ разнаряживать, и жрать завтра нечего, и изба не убрана! Мнѣ не разорваться съ вами, съ идолами!..