-- Бу-бу-бу... Вотъ они, дѣтки то!...-- уныло затянулъ онъ свою обычную пѣсню.-- Ты ихъ родишь, ты ихъ ростишь, а они объ отцѣ и думать не хотятъ... Мишку то, Мишку то хоть бы пожалѣли... Може, живъ еще... Придетъ съ войны, тоже и ему надо... А имъ и горя мало... только объ себѣ, только объ себѣ!..
Онъ полѣзъ на печь, но не заснулъ, все ворочался и поджидалъ Яфанку. Теперь на него только и была надежда. Іона померъ; Аленка и раньше была вѣдьма, съ ребенкомъ же совсѣмъ изсобачилась, никакъ не приступишься, а Яфанка хоть и дурачокъ, но все-таки подобрѣе,-- авось, пожалѣетъ отца, и если что-нибудь знаетъ, навѣрное разскажетъ...
Яфанка вернулся домой только подъ вечеръ. Заслышавъ его голосъ, Никита поспѣшно спустился съ печи и сначала для строгости напустился на сына.
-- Яфанка! Идѣ тебя вихоръ носитъ? На селѣ вонъ бо-знать что дѣлается, а тебя туты по бучиламъ таскаютъ!
-- Чего дѣлается?-- наскоро отрѣзая себѣ ломоть хлѣба, спросилъ Яфанка.
Въ послѣднее время онъ вдругъ какъ-то выросъ, возмужалъ, ходилъ, задравши голову кверху, и пріобрѣлъ манеру говорить отрывисто и многозначительно.
-- Ча-о? Сѣла баба на чело!.. Былъ я ноне въ волостѣ, на счетъ податёвъ вызывали, а тамъ народъ гуде-еть! Манихвестъ, сказываютъ, вышелъ, вся, стало быть, какая господская земля мужикамъ отдадена!
-- Это кто же ее отдавалъ то?
-- Ну, а я жъ почемъ знаю? Манихвестъ... стало быть, отъ царя, что ли...
Аленка съ Яфанкой переглянулись и захохотали.