-- Такъ же! Хочешь, такъ самъ бери, вотъ тебѣ и все!
Яфанка проглотилъ кусокъ, наморщилъ лобъ и произнесъ торжественно, по складамъ, какъ будто читалъ по книгѣ:
-- "По-ды-майся, тру-дя-щій народъ, добывай себѣ землю и волю"!..
На минуту наступило молчаніе, и въ тишинѣ только и слышно было, какъ Митронька по-голубиному гуркоталъ, ловя и запихивая въ ротъ свою ногу: "А-гурр... Амъ-гурр"!.
-- Ну, ужъ это...-- заговорилъ, наконецъ, Никита. Это ужъ я и не знаю, что... Да вѣдь это что такое... бунтъ, аль нѣтъ!-- закричалъ онъ вдругъ на всю избу. Тьфу, анафемы!.. что же вамъ отецъ-то на смѣхъ дался? Бу-бу-бу....
И уже на печи онъ докончилъ:
-- За эдакія слова... дуракамъ-то... зады порютъ! Вотъ что!
-- А объ чемъ же и толкъ?-- спокойно отозвался Яфанка.-- Поди-ка, скажи при урядникѣ, что у господъ землю приказано отбирать,-- онъ те покажетъ манихвестъ!..
Никита больше ничего не возражалъ, только вздыхалъ и плаксиво жаловался на свою заброшенность и отчужденность. Все шире и шире раздвигалась вокругъ него холодная пустота, и чуялъ онъ, что жизнь отъ него куда-то уходитъ, а вмѣстѣ съ нею уходятъ и собственныя дѣти.
Яфанка повадился теперь ходить въ чайную. Чаю онъ не пилъ, да и не на что было пить, но тамъ просто хорошо и уютно сидѣлось. Свѣтло, тепло, много народу, можно наслушаться разныхъ разговоровъ, а то и газетку почитать. Въ чайной получался "Свѣтъ",-- газетка хотя и маленькая, а все-таки и въ ней попадалось кое-что занятное. Иногда его заставляли читать вслухъ, и Яфанкѣ это нравилось. Въ эти минуты онъ чувствовалъ себя "человѣкомъ", а не Сухаремъ; надъ нимъ не смѣялись, не дразнили за Аленку, случалось, угощали и чаемъ. И каждый разъ послѣ такихъ вечеровъ Яфанка казался самому себѣ и ростомъ какъ будто выше, и умнѣе, и значительнѣе,-- оттого-то онъ и началъ задирать голову кверху, и когда говорилъ, то выпускалъ слова съ отрывомъ, точно они у него были не простыя какія-нибудь, а изъ чистаго золота.