-- Да постой, идолъ, Митроньку то надо взять?
Никита глядѣлъ-глядѣлъ на нихъ и тяжело спрыгнулъ съ печи.
-- Коли такое дѣло, я и самъ тоже пойду...
Церковь была полна народу. Синій паръ колыхался надъ толпой, и сквозь эту густую, плотную тучу кадильнаго дыма и человѣческихъ испареній глухо доносились возгласы священника и разноголосое пѣніе любительскаго хора. Отъ духоты лица у всѣхъ были потныя и красныя; то тамъ, то здѣсь слышались полузадушенные крики грудныхъ ребятъ, которыхъ бабы принесли причащать. Мужики истово отмахивали широкіе кресты, но видно было, что теперь это для нихъ не главное. Когда возгласы и пѣніе перемежались, они вытягивали шеи черезъ плечи своихъ сосѣдей, напряженно къ чему-то прислушивались, а задніе такъ начинали напирать на переднихъ, что вся толпа приходила въ движеніе, и нѣсколько минутъ въ церкви только и слышны были стоны притиснутыхъ, шорохъ, шопотъ и могучее дыханіе сотенъ грудей. Но вотъ, наконецъ, послѣдніе звуки хора затерялись въ синемъ дыму, и среди наступившей тишины продребезжалъ знакомый старческій голосъ:
-- Божіею милостью...
Толпа рванулась, поддалась впередъ, что-то охнуло, что-то затрещало...
-- Да тише вы!.. О, Господи!.. Сбѣсились, что-ли?.. Куда ты лѣзешь?
-- А ты куда? Небось, всѣмъ послушать хотца...
-- Божіею милостію, мы...
-- Братцы, задавили!.. Стойте, не слыхать ничего!.. Папаша, повнятнѣе читай!.. Господи, въ кои то вѣки!..