Старый батюшка стоялъ весь блѣдный и съ предчувствіемъ ужаса въ глазахъ смотрѣлъ на волнующуюся у его ногъ темную толпу, которая жадно ждала отъ него какого то одного великаго слова и только отъ ожиданія этого вся кипѣла, бурлила и готова была поглотить его самого, какъ пылающая лава, вырвавшаяся изъ черныхъ нѣдръ земли. Бѣлый листъ бумаги трепеталъ у него въ рукахъ.
-- Смуты и волненія!..-- выкрикивалъ онъ, напрягая изо всѣхъ силъ слабый голосъ. Глубокое нестроеніе народное... Даровать населенію... неприкосновенности личности, свободы совѣсти, свободы союзовъ!..
И, дойдя, до послѣдняго слова, онъ въ полномъ изнеможеніи вытеръ платкомъ мокрое отъ пота лицо и опять посмотрѣлъ на толпу, колыхающуюся внизу. Сотни глазъ встрѣтились съ его взглядомъ, и онъ увидѣлъ въ нихъ все то же ожиданіе и тотъ же вопросъ.
-- Еще, папаша, еще прочитай!.. Не поняли!.. Повнятнѣе бы!..
Батюшка что-то пробормоталъ, но отъ усталости и волненія голосъ у него сорвался, онъ махнулъ рукой и ушелъ въ алтарь. Толпа было опять рванулась впередъ, но откуда то, точно изъ стѣнъ, появились стражники и съ испуганными, оторопѣлыми лицами начали выпирать народъ изъ церкви.
-- Что, батюшка, предупреждалъ я васъ -- повременить бы?-- говорилъ священнику становой, когда церковь опустѣла. Напрасно поторопились прочитать; все равно, ничего не поняли, а смущеніе будетъ большое.
Батюшка сердито отъ него отмахивался.
-- Извините-съ, я былъ обязанъ прочесть! Нельзя скрывать, нельзя-съ! Народъ у насъ дикій, вы сами знаете, хуже было бы, хуже-съ, да! Они газеты читаютъ, прокламаціи всякія... Предупреждать надо, разъяснять,-- это наша обязанность... Иначе я не ручаюсь... ни за что не ручаюсь, какъ вамъ угодно!
-- Да-а!-- задумчиво вымолвилъ становой.-- Ну и времена пошли, не знаемъ теперь, какъ и поступать!
Въ оградѣ толпа разбилась на отдѣльныя группы; никто не уходилъ, всѣмъ хотѣлось подѣлиться впечатлѣніями, поразспросить другъ друга, перекинуться словомъ.