Эти жестокія слова совершенно уничтожили Карпа, и онъ не зналъ, что отвѣчать. А Кузьма продолжалъ еще язвительнѣе:
-- То-то, теперь молчишь!... Мастера вы, я погляжу, языкомъ вавилоны разводить! Вотъ водку тоже пить охочи,-- на водку у васъ деньги есть. А коснись до дѣла, такъ сейчасъ и въ кустъ. Моя, молъ, изба съ краю... Эхъ, вы! Смотрѣть-то тошно, ей-богу!...
На Карпа эти язвительныя рѣчи производили странное впечатлѣніе,-- ему становилось какъ-то не по себѣ. Онъ смутно чувствовалъ, что въ нихъ есть доля правды, и это его мучило, волновало до боли. Иногда, когда Кузьма въ своихъ обличеніяхъ заходилъ ужь слишкомъ далеко, Карпъ пытался возражать; но хотя онъ и сознавалъ, что возраженія эти справедливы, что Кузьма преувеличиваетъ, тѣмъ не менѣе языкъ у него плохо поворачивался, а слова выходили безцвѣтными и даже подчасъ нелѣпыми. Отъ этого Карпъ начиналъ мучиться еще больше и, оставаясь одинъ, не переставалъ думать о Кузьмѣ, критиковалъ его взгляды, приводилъ противъ нихъ самые убѣдительные доводы и кончалъ всегда тѣмъ, что мысленно разбивалъ противника въ пухъ и прахъ.
"Такъ-то, братъ!-- торжествуя говорилъ онъ воображаемому Кузьмѣ.-- Мы, братъ, тоже не виноваты. Всякому свое дорого, а плетью обуха, извѣстно, не перешибешь. А ты ишь чего захотѣлъ: жить въ союзѣ, другъ дружкѣ помогать... Нѣтъ, братъ, погоди!..." Но стоило ему встрѣтиться лицомъ къ лицу съ настоящимъ, дѣйствительнымъ Кузьмой,-- онъ снова терялся, робѣлъ, и слова не шли у него съ языка. У Кузьмы все было рѣшено и обдумано заранѣе; Кузьма больше его размышлялъ обо всѣхъ этихъ "проклятыхъ" вопросахъ деревни, и поэтому ему ничего не стоило сразу ошеломить и поставить въ тупикъ тугого на слова Карпа своими рѣзкими рѣчами. Какъ дважды-два доказывалъ онъ Карпу, что и общество ихъ никуда не годится, что и живутъ они какъ свиньи и что ежели не образумятся, то въ концѣ концовъ или другъ друга сами съѣдятъ, или будутъ съѣдены другими... И Карпу, слушая это, только и оставалось молчать да хлопать глазами отъ изумленія.
Глубоко западали эти разговоры въ душу дѣтски-безхитростнаго, простодушнаго Карпа и производили въ ней не малый переполохъ, такъ какъ шли прямо въ разрѣзъ со всѣмъ его міросозерцаніемъ... Но прочны были устои, на которыхъ основано было это міросозерцаніе, и трудно было его поколебать одними отвлеченными разсужденіями и голословнымъ отрицаніемъ всего того, что съ дѣтства было ему мило и дорого...
Однажды утромъ Карпъ, выйдя на дворъ по хозяйству, услышалъ за плетнемъ сосѣда тяжелый, горькій бабій плачъ. Онъ подошелъ ближе и увидѣлъ жену Кузьмы, Анну, прислонившуюся къ плетню и надрывавшуюся отъ рыданій.
-- Что ты, Аннушка, съ чего?-- участливо спросилъ ее Карпъ.
Анна на минуту подняла голову, взглянула на Карпа мутными, дикими глазами и, припавъ въ плетню, снова зарыдала.
-- О-охъ, кормилецъ!...-- слышалось сквозь рыданія.-- Охъ, дитятки вы мои родныя!... Хоть помирай-ложись,-- хлѣбушка нѣтути... О-охъ, горюшко мое горемычное!...
Карпъ кое-какъ привелъ ее въ чувство и узналъ изъ ея безсвязныхъ рѣчей, что вотъ третій день въ избѣ нѣтъ хлѣба ни синь-пороха, а одинъ ребенокъ лежитъ при смерти, что Кузьма еще съ вечера ушелъ добывать муки, да и до сихъ поръ его нѣтъ, что она измучилась, бѣгая по сосѣдямъ, и теперь не знаетъ, что дѣлать.