-- Ишь ты, не знаетъ, какую лошадь!... Да еще скалится, безпутный! Бей его, ребята,-- чего на него глядѣть! Лупи его, Серёга, по сусаламъ!... Какую лошадь...
Кузьма поблѣднѣлъ,-- сердце у него захолонуло... Но онъ продолжалъ улыбаться и, инстинктивно сжимая кулаки, въ упоръ глядѣлъ на своихъ обвинителей.
Вдругъ вся эта масса дикихъ, озлобленныхъ лицъ, косматыхъ бородъ, огромныхъ кулаковъ -- дрогнула предъ нимъ, перемѣшалась и перепуталась. Отдѣльные возгласы, кряки, ругательства слились въ его ушахъ въ одинъ оглушительный, нелѣпый ревъ; въ глазахъ побѣжали красные и зеленые круги,-- холодная, тупая боль пронизала его съ головы до ногъ...
Серёга Романовъ со всего розмаху ударилъ его кулакомъ въ лицо. Кузьма упалъ.
Остальные словно ждали этого, и всѣ разомъ съ неистовыми криками: "бей!" -- бросились къ упавшему, чтобъ окончательно растоптать его, смять, изорвать въ клочки.
Но тутъ произошло нѣчто совсѣмъ неожиданное, отъ чего однакожъ толпа пришла въ смущеніе и остановилась въ своемъ дикомъ порывѣ. Изъ избы на шумъ выбѣжала Анна и съ пронзительнымъ воемъ кинулась къ лежавшему безъ чувствъ мужу; за ней босикомъ, въ однѣхъ изорванныхъ, грязныхъ рубашонкахъ, повыскакали ребятишки и, глядя на мать, подняли такой плачъ, что у всѣхъ сердце перевернулось.
Въ то же время изъ-за сосѣдняго плетня выскочилъ растрепанный, испуганный Карпъ и поспѣшилъ на помощь къ своему несчастному пріятелю.
-- Стойте, православные!-- закричалъ онъ, махая руками.-- Что это вы затѣяли? Нешто это можно? За что вы его?
-- Онъ у меня лошадь укралъ!-- упрямо настаивалъ Серёга я двинулся было къ Кузьмѣ.
-- Стой, Серёга, погоди!-- остановилъ его Карпъ, загораживая дорогу.-- Ты говоришь: укралъ. А нешто видалъ ты, какъ онъ у тебя лошадь воровалъ? Доказать можешь?... А ежели можешь, ступай въ судъ доказывать, а драться не моги. Драться зачѣмъ...