И весь этотъ день онъ ходилъ самъ не свой. Съ одной стороны предъ нимъ неотступно рисовались хотя неясные, но въ высшей степени привлекательные образы и картины привольнаго станичнаго житья; съ другой -- терзалъ какой-то неопредѣленный страхъ. Онъ то вдругъ начиналъ сравнивать и провѣрять, и тогда казалось ему, что дѣйствительно все у нихъ идетъ "не такъ"; то съ испугомъ озирался по сторонамъ и думалъ: "да неужто же можно?..." И все въ этотъ день не клеилось у него въ рукахъ. За обѣдомъ, напримѣръ, хлебая тюрю, онъ вдругъ вспоминалъ станичные пироги и убоину -- и охота къ обѣду у него разомъ пропадала. Отправившись послѣ обѣда на дворъ засыпать корму скотинѣ, онъ замѣчалъ, что солома вся выходитъ, и со злостью бросалъ вилы, между тѣмъ какъ въ головѣ его сама собой являлась мысль: "а тамъ-то земли вволю... Вѣдь живутъ же люди, подумаешь!" И въ первый разъ особенно отчетливо и ярко бросились ему въ глаза прорѣхи и недостатки его убогаго хозяйства. Сердитый вернулся Карпъ въ избу.
-- Что на тебя наѣхало?-- съ недоумѣніемъ спросила его Устинья, когда онъ, ворча и швыряя все, что ему ни попадалось на глаза, полѣзъ на печь.
-- Да что, прости Господи!-- отозвался Карпъ.-- Работаешь-работаешь день-то деньской и хоть бы что тебѣ... Да право! Словно мы и не люди...
Устинья молча взглянула на мужа и только головой покачала.
Однако къ вечеру Карпуха нѣсколько отрезвился, а спустя еще немного слова Кузьмы начали казаться ему уже просто нелѣпостью. Тутъ еще кстати пріѣхалъ изъ Керши, ѣздившій на мельницу, Игнатка,-- пошли разсказы, распросы и день кончился самымъ смирнымъ образомъ. Только ложась спать послѣ ужина Карпъ почему-то долѣе обыкновеннаго молился и въ тишинѣ ночной явственно слышались вслухъ произносимыя слова молитвы: "и не введи насъ во искушеніе, но избави насъ отъ лукаваго".
Всѣ уже спали, когда Карпъ кончилъ свою молитву. Въ избѣ было тихо, тихо... За печкой слабо чирикалъ сверчокъ, гдѣ-то далеко на селѣ сторожъ билъ въ чугунную доску, а въ подслѣповатыя оконца во всѣ глаза глядѣла яркая, полная свѣта и тѣней, весенняя ночь. И все это -- до того близкое, знакомое, родное, до того крѣпко приросшее къ сердцу, что оторваться отъ. этого, бросить это было невыносимо больно.
"Ни въ жисть не уйдешь!" -- рѣшительно воскликнулъ Карпъ, укладываясь на полатяхъ рядомъ съ Игнашкой, клубочкомъ свернувшимся подъ тулупомъ.
И этими энергичными словами онъ какъ бы разомъ разрѣшалъ всѣ свои сомнѣнія и навсегда кончалъ съ ними. Затѣмъ, мысли въ головѣ его начали путаться. Припомнилась какая-то четверть овса, взятая въ долгъ у свояка, мелькнулъ передъ глазами новорожденный бычокъ,-- сошникъ, который нужно поправить,-- хомутина, у которой постерлись клещи.... и потомъ Карпъ, крѣпко, безъ сновидѣній, захрапѣлъ, обнявъ прижавшагося къ нему Игнашку.
Не спалось за то въ эту ночь Кузьмѣ. Вплоть до самаго разсвѣта проворочался онъ съ боку на бокъ, ни на минуту не сомкнувъ глазъ. Голова его горѣла, сердце часто билось и замирало, а самъ онъ то метался въ жару, то весь холодѣлъ, охваченный какимъ-то мучительнымъ безпокойствомъ. А въ глазахъ съ необычайною ясностью мерещились тихіе берега Дона, поросшіе камышами и кишащіе рыбой, роскошные заливные луга, привольная, зеленая степь и среди всего этого, наконецъ, счастливая, свободная жизнь, безъ обиды, "въ дружествѣ и согласіи".
Къ утру Кузьма окончательно и безповоротно рѣшилъ уйти навсегда изъ родной деревни.