-- Да, въ своемъ правѣ!... А ежели объѣздчики?...
-- А плевать намъ на объѣздчиковъ!-- еще рѣшительнѣе заявилъ Ягорка.-- Нешто насъ мало?... Хлѣбъ -- нашъ, кровный... Мы надъ имъ, можетъ, горѣлись-то во -- какъ!... Бери, робя, вилы, накладай!... Чего тамъ!...
-- Это вѣрно!-- отозвался изъ толпы чей-то надорванный голосъ.-- Не дадимъ своего добра...
Это говорилъ Карпъ. Онъ былъ совершенно подавленъ обрушившеюся на него бѣдою. Ему казалось, что съ ними поступлено несправедливо; но почему, за что, этого уяснить онъ себѣ никакъ не могъ и даже не понималъ, въ чемъ тутъ дѣло. У него все какъ-то перепуталось и перемѣшалось въ головѣ. Одно только онъ сознавалъ, что они -- "въ правѣ", что у нихъ -- "условье", и на этомъ основаніи не хотѣлъ никому ничего уступать...
Между темъ Ягорка слѣзъ съ передка и съ своею сухопарой, такой же, какъ онъ, бойкой и живой хозяйкой принялся поспѣшно навивать возъ. За нимъ потянулись и прочіе и на лугу закипѣла работа. Видны были высоко взлетавшіе огромные снопы, поднимавшіяся вилы, взмахи загорѣлыхъ, мускулистыхъ рукъ. Работа всѣхъ успокоила и оживила; послышались даже шутки, смѣхъ, пѣсни, а по дорогѣ, вздымая за собою цѣлыя волны сѣдой пыли и тяжело скрипя, двинулись нагруженныя до верху телѣги.
Карпъ съ тѣмъ же потеряннымъ видомъ, размахивая руками, подошелъ къ своему участку. Игнатка, весь блѣдный, съ широко открытыми, недоумѣвающими глазами, стоялъ у крестца.
-- Тятька, что это?-- кинулся онъ на встрѣчу отцу.-- Никакъ они у насъ хлѣбъ отымаютъ?
-- Разбойники, губители!...-- задыхаясь выговорилъ Карпъ и даже на землю сѣлъ. Все негодованіе, возбужденное въ немъ "несправедливостью" и на время подавленное въ его душѣ тяжелымъ недоумѣніемъ, вдругъ поднялось и чуть не задушило его. Крѣпко выругавшись и изливъ въ этой брани всю скопившуюся въ немъ злобу, онъ, наконецъ, нѣсколько отдохнулъ и успокоился. Не выговоривъ больше ни слова, схватилъ онъ вилы и съ какою-то лихорадочною поспѣшностью началъ кидать снопы на телѣгу. И ему стало еще легче...
Въ полѣ вечерѣло. Небо сплошь окуталось тяжелыми сѣрыми тучамй и только на заходѣ солнца чуть-чуть алѣла слабая розовая черточка. Отъ полей, луговъ, овраговъ вѣяло сыростью; дышалось трудно. Кое-гдѣ замелькали огоньки: это -- усталые работники варили кашу. Рѣшено было цѣлую ночь не спать -- работать, и потому необходимо было подкрѣпиться.
На Карпухиной межѣ тоже мигалъ и колыхался синій огонекъ. Устинья, доставъ изъ мѣшка котелокъ, кипятила воду и подбрасывала въ огонь солому. Карпъ лежалъ на животѣ у огня и смотрѣлъ, какъ солома, вдругъ, охваченная тоненькими золотыми язычками, начинала трещать, потомъ корчилась и, наконецъ, сливалась въ огненный клубокъ, быстро исчезавшій въ бѣлыхъ струйкахъ дыма. Послѣ нѣсколькихъ часовъ усиленной работы Карпъ вдругъ какъ-то ослабѣлъ. Руки словно одеревенѣли, спина ныла, въ глазахъ мутилось. Притомъ его все больше и больше начиналъ безпокоить Игнатка. Сначала мальчуганъ работалъ изъ всѣхъ силъ и даже торопился: "Скорѣй, тятька, и то пожалуй опять энтотъ пріѣдетъ"... Но затѣмъ онъ, какъ ни крѣпился, не смогъ одолѣть все болѣе развивавшейся слабости и сталъ припадать. Подастъ снопъ -- да нѣтъ-нѣтъ и приляжетъ на землю.