-- Что, Игнатъ, аль неможется?-- спрашивалъ его отецъ.
-- Сердце горитъ, тятя,-- отвѣчалъ мальчикъ, тяжело дыша и безпрестанно облизывая языкомъ сухія, пересмякшія губы.-- Напиться бы...
Карпъ бросалъ вилы и бѣжалъ за водой. На минуту Игнатка веселѣлъ и принимался укладывать на возъ снопы, но потомъ опять ложился и требовалъ пить. А теперь ему совсѣмъ уже стало плохо. Весь въ жару, въ забытьи, лежалъ онъ на торпищѣ и, глядя въ темное беззвѣздное небо блестящими глазами, изрѣдка принимался лепетать что-то непонятное.
У Карпа на сердцѣ было какъ-то особенно пусто. Не то чтобъ онъ ничего не чувствовалъ, но онъ подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ неожиданно обрушившихся на него несчастій словно отупѣлъ, и только такъ глубоко, на днѣ души, что, то мучительно болѣло и жгло. Думать ни о чемъ не хотѣлось, и онъ даже какъ бы съ интересомъ слѣдилъ за корчившейся въ огнѣ соломой.
-- Ишь ты вѣдь, ишь какъ ее забираетъ!-- восклицалъ онъ но временамъ съ нѣкоторымъ удовольствіемъ, когда особенно неподатливый пукъ соломы послѣ немалаго упорства вдругъ разсыпался цѣлымъ снопомъ золотыхъ искръ.
Устюха позвала его вечерять. Карпъ неохотно оторвался отъ потухавшаго костра и придвинулся къ котелку. Сердце у него снова заныло, когда Устинья объявила ему, что Игнатку будить не надо и что весь онъ, сердечный, какъ въ огнѣ горитъ.
-- Ахъ ты, Господи!-- вздохнулъ Карпъ.-- Вотъ еще не ждали, не чаяли... Неужто захвораетъ малый-то?
-- Ну, авось отлежится!-- отозвалась Устинья.-- Богъ ммлостивъ...
Но и ѣсть что-то было неохота... Не успѣли они хлебнуть по ложкѣ мутной, припахивавшей дымкомъ, кашицы, какъ до слуха ихъ, со стороны дороги, донесся неопредѣленный гулъ и пронзительные крики.
Карпъ вздрогнулъ, поблѣднѣлъ и бросилъ ложку.