-- Ей-богу, родимые, становой!-- подтвердила другая баба, забираясь на возъ.-- Енъ... въ тарантасѣ, на ямскихъ... Кому же больше?
Вѣсть эта мигомъ облетѣла все поле. Мужики бросили работу и сбились въ кучи, ожидая начальство съ сильно бьющимися сердцами. Нѣкоторые тихо переговаривались, но вообще въ собравшейся толпѣ царило тяжелое молчаніе. И среди этой гробовой тишины особенно рельефно выдѣлялся властительный звонъ колокольчика въ безмолвной степи.
Карпъ стоялъ на своемъ возу и укладывалъ послѣдніе снопы, когда къ нему подошелъ его сосѣдъ, весь блѣдный и съ крупными каплями пота на лбу.
-- Слышь, Карпуха, становой!...-- крикнулъ онъ Карпу.
-- Ну, что-жь,-- отвѣчалъ Карпуха и, положивъ послѣдній снопъ, спокойно сталъ слѣзать съ воза.
Сосѣдъ подошелъ къ нему ближе. Руки у него дрожали, и видно было, какъ крѣпко билось у него сердце, подымая на груди бѣлый холстъ рубахи.
-- Что дѣлать-то будемъ, Карпуха, а?-- выговорилъ онъ тихо и потупился.
-- Не дадимъ хлѣба, да и все!-- твердо отвѣчалъ Карпъ.
-- Не дадимъ... Какъ не дать-то?-- безнадежно молвилъ сосѣдъ.-- Вишь ихъ сила какая...
Карпъ ничего не отвѣчалъ на это. Онъ не вспоминалъ больше о "своихъ правахъ", въ которыя прежде такъ глубоко вѣрилъ и о которыхъ со смерти Игнатки какъ-то забылъ. Онъ даже ни о чемъ этомъ не думалъ теперь и его въ настоящую минуту гораздо болѣе интересовало крупное, бѣлое облачко, плывшее надъ его головой. "Можетъ Игнаткина душа теперича оттолѣ на меня глядитъ..." -- ни съ того, ни съ сего мелькнуло у него въ головѣ.