Не разгадав предназначенья,
Я в путь потек на первый льстивый зов,
Не думая о камнях преткновенья.
Потек -- и ослабел, напрягся -- изнемог,
На изнемогшего посыпались удары --
И только милосердый бог
Не дал еще допить мне чаши смертной кары.
Это прелестное стихотворение не возбудило уже таких недоумений, как "Вера муштагида"; значение и достоинства его были поняты очень многими -- и это обстоятельство может, между прочим, служить отрадным свидетельством того, как быстро в нашем обществе развиваются эстетический вкус и образование.
Что касается до нас, то мы во всей русской литературе прошлого года не находим ни одного стихотворения, которое можно бы было поставить наряду с произведениями г. Пилянкевича; только несколько стихов из фантасмагории г-жи Павловой "Венеция", напечатанной в "Русском вестнике",7 могут стать наряду с ними по своей игриво-застенчивой прелести:
Свой горький жребий забывая,