Перед твоим державным блеском
Народы робко клонят взор!
А. Хомяков
Сожаление приходит обыкновенно слишком поздно: в Париже я пожалел, что не читал прекрасной статьи покойного Хомякова "Мнение иностранцев о русских";1 но поправить дело не было уже никакой возможности -- в Париже, я думаю, легче отыскать подлинник философских правил Конфуция, писанный рукою самого китайского философа, нежели найти "Москвитянина", в котором блистал покойный философ и поэт российский. А между тем меня одолела страшная охота узнать мнение иностранцев о наших соотечественниках. Делать нечего, пришлось самому заняться собиранием необходимых сведений. Не знаю, сходятся ли они с тем, что говорил г. Хомяков, но полагаю, что большого разноречия между нами быть не может, ибо все, что узнал я, совершенно подходит под эпиграф, выставленный мною в начале письма.
Прежде чем я примусь излагать результаты моих наблюдений, я должен, впрочем, сделать небольшое объяснение относительно того, кого я разумею под нами. Сим местоимением я обозначаю, читатель, тех, к кому не постыдимся принадлежать мы с вами, кого мы смело можем назвать нашими. Теперь рассудите сами, кто же должен быть главным предметом моих разысканий.
Без всякого сомнения, это должны быть те люди, которых сам Николай Филиппыч Павлов2 не постыдился бы назвать своими "ближними и братьями", люди хорошего общества и возвышенных стремлений, люди, украшенные всеми дарами европейской цивилизации и наклонные к тому, чтобы самим внести что-нибудь в сокровищницу человеческой мысли. Словом, говоря без обиняков, под нами я разумею избранников России, светила, озаряющие ее светом своих возвышенных идей и согревающие пламенем благородных чувств. Сюда входят ученые (исключая г. Лайбова),3 литераторы (только не то, которые участвуют в "Свистке"), великие деятели общественной жизни, как, например, г. Кокорев,4 г. Зоркий {Читатель припомнит, что г. Зоркий доблестно предался веем проделкам шулерства с благородной целью -- научить Россию илутшш карточной игры. (Прим. ред. "Свистка".) }5 и другие, столь же самоотверженно изучавшие зло и мошенничество, чтобы поведать о ном миру, et caetera, et caetera. {И так далее, и так далее (лат.). -- Ред. }
С самого выезда моего за границу я на каждом шагу убеждался в справедливости того, что перед державным нашим "блеском народы робко клонят взор", иначе сказать, что на нас никто не смотрит прямо, а всегда исподлобья. В Берлине многие из наших соотечественников уже жаловались на грубость прусского народа, который узнали они по кельнерам своих отелей. Кельнеры эти смотрели на нас большею частию косо, и обращение их с нами было исполнено всяческих резервов и натянутого достоинства. Мне случилось слышать объяснение этого явления в разговоре кельнера с портье. Портье жаловался, что какой-то русский барин оказался скрягою и совершенно забыл при отъезде исполнить свою обязанность относительно старика, который хлопотал для него много -- и письма его отправлял, и ночью для него беспокоился (так как помянутый русский любил ночные прогулки), и беспрестанно возился с звонком его, не перестававшим заливаться целое утро то за тем, то за другим... "Я ему никогда вида не подал, что он мне так надоел, -- говорил старик, -- всегда ему в глаза глядел, думал, что он должен чувствовать, а он вот как!"
"Да, как же, чувствуют они, -- возразил кельнер, как видно, более опытный и считавший себя вправе делать наставления, -- русский -- это известно, что за человек: смотри ему в глаза, он на тебя плюет и всякую твою услугу за ничто считает; а сделай ему такую рожу, что обругать его хочешь, да внимания на него не обращай большого, сейчас же укротится, и просить станет вежливо, и Trinkgeld {Чаевые (нем.). -- Ред. } даст хорошие". Впоследствии я заметил, что такое мнение особенно распространено только в городах, ближайших к нашей границе; но чем далее, тем более русские теряют, как видно, их национальный характер или перестают его обнаруживать. Я объясняю это тем, что русский человек чрезвычайно смышлен и понятлив: выехав за границу и видя, что на него смотрят искоса и. что чем он себя грознее держит, тем менее встречает угодливости, он с неимоверною быстротою изменяет свои принципы -- да так, что, например, в Дрездене нравы русских уже совсем другие, нежели в Берлине.
Не проезжал я польских и австрийских земель, сопредельных с нашими. В прежнее время там, говорят, было обыкновение определять цену комнат и всякого продовольствия русских путешественников сообразно с возвышенностью их характера. Разумеется, на каждого русского набавляли несколько уже за то одно, что он русский, следовательно, человек, по преимуществу назначенный, но выражению поэта, "хранить для европейского мира достоянье высоких жертв".8 Но и между русскими находили различие в степени, до которой могут простираться их жертвы: кто кричал громче, звонил чаще, бросал на стол карту обеда с большим презрением, тыкал кельнеру свое платье и сапоги с большей энергией, тому путешествие и обходилось дороже, в соразмерности. Натурально, что русские путешественники, выезжавшие в Европу через австрийскую границу, приходили тоже к грустной необходимости изменить свои обычаи, но несколько позже и притом другим путем: они были "биты рублем", по нашей родной пословице. Само собою разумеется, что так как русские -- народ молодой, и Россия -- полнощный исполин, то между русскими путешественниками находилось весьма много таких, которые совершенно не понимают, что такое боль от рубля, и потому во все время путешествия остались совершенно нечувствительными к рублевым ударам европейских пигмеев. Этим и объясняется, что некоторые успевали доехать до Италии (а иные, говорят, даже до Константинополя и Иерусалима), сохранив в совершенстве первобытную чистоту русских нравов и не понимая других ударов, кроме тех, которые считаются у киевских педагогов необходимыми для вперения чувства законности в детские сердца.7 Вспомните письмо из Италии г. Пауловича.8
Но я не намерен занимать вас, читатель, изложением немецких воззрений на русских путешественников. Что нам немцы? Чья репутация может выиграть или пострадать от того, что о нем станут говорить не только немецкие кельнеры, но даже гегеймраты {Тайные советники (нем. Geheimrat). -- Ред. } и великие ученые? Известно, что, во-первых, немец не тороплив на суждения: человек может пожить, нажиться, умереть, оставить наследство и быть позабытым не только наследниками, но даже и своими бывшими кредиторами, прежде нежели немец решится высказать о нем свое основательное суждение. Во-вторых, известно, что немцы у нас считаются преимущественно музыкантами, булочниками и сапожниками, следовательно, в общественной жизни нашей представляют часть служебную. Не то француз: он заправляет нашим обществом всегда -- танцмейстер, кондитер и парикмахер. Немец, обращаясь к нашему слуху, повергает нас в неподвижное умиление своей музыкой, а француз красноречиво заставляет нас прыгать и плясать под его команду; немец нас кормит, а француз услаждает; немец устроивает наши ноги, француз -- голову. Понятно поэтому, почему в обществе живом и двигающемся, между людьми, любящими услаждать свою жизнь и заботящимися об обработке головы своей, француз имеет такое неизмеримое преимущество пред немцем. Понятно, почему всякая репутация составляется в Париже, почему, вопреки древнему изречению, быть вторым в Париже для нас всегда лестнее, нежели быть первым в Петербурге или даже в Москве.