-- Да этот содержатель просто дурак, ваше превосходительство, которого выпороть следует -- больше ничего. Ему, я думаю, и во сне не снились пять-то тысяч -- не то что наяву. Впрочем, если вашему превосходительству не угодно ценить мое усердие, то не угодно ли новое следствие нарядить?
-- Я не знаю... то есть если этого потребуют обстоятельства, -- отвечал начальник уже чрезвычайно нерешительно, как бы преклоняясь перед избытком энергии подчиненного.
-- А я, нужно вам сказать откровенно, ваше превосходительство, сделал здесь то, чего бы никто другой не сделал. Я поседел и похудел в этот месяц, ваше превосходительство. Я даже и после окончания допросов и отправления сюда последних донесений все заботился о деле. Но больше ничего нельзя было сделать. Все, что мне удалось, это -- открыть еще пятьсот рублей в щели, между лавкой и стеной, в одном доме, где мошенники ночевали и, верно, обронили пачку ассигнаций. Их я вашему превосходительству представлю сегодня же; теперь же хотел только спросить -- при рапорте их представить или так?
-- При рапорте, конечно -- при рапорте; как же иначе?
-- Собственно, дело-то ведь теперь уж кончено и вами отослано; так я думал, что, может быть, это еще подаст повод к каким-нибудь придиркам.
-- Нет-с, ничего, -- отвечал Михаил Александрович уже совершенно ласково, -- можно дополнительный рапорт на мое имя сделать. Еще лучше: это именно покажет, что неусыпная ваша заботливость не прекращается...
И служители правосудия расстались друзьями. Замыслы недоброжелателей -- повредить Щекоткину в служебном отношении -- не удались.
Не более успеха имели коварные посягательства на расстройство семейной жизни Александра Григорьевича. Целомудренные старые девы десятками ходили к Ирине Федоровне, возвратившейся между тем из окрестностей Глухарева с несколькими возами всякого варенья и соленья, -- и на ухо пересказывали ей под секретом, краснея от стыда и негодования, то, что целый город трубит. Город трубил, видите, -- будто Александр Григорьевич допросы молодых баб подводил всегда к вечеру и потом оставлял их до утра под стражей в избе постоялого двора, смежной с его собственной комнатой. Далее целомудренные девы не рассказывали, а прибавляли только, что вчера или на днях "сама уже, матушка Ирина Федоровна, -- слышала от одной бабы... Приходила к нам с холстом, так просто слушать мерзко, как он над ней бесстыдничал. За то только и выпустил..." и т. п.
Щекоткину удалось застать одну из первых вестовщиц, пришедших к его жене, в самом жару рассказа. Ирина Федоровна тут же обратилась к нему с упреками; дева, хотя особа почтенная, тетка губернского прокурора и внучатная сестра старшего советника губернского правления, -- сильно, однако же, струсила, зная нрав азията, и старалась умерить гневные порывы Ирины Федоровны, приговаривая, что это все ведь люди говорят, а может быть, это все злые люди и нарочно выдумали. Такая уловка только повредила; Ирина Федоровна тотчас накинулась: "Как люди говорили? да не сами ли вы сказали, что баба с холстом сама вам рассказывала, как..." И пошло подробное изложение обвинительных пунктов против мужа. Александр Григорьевич не долго думал... Он велел жене замолчать и потом грозно и решительно, хотя совершенно хладнокровно, сказал старой деве:
-- Любите, матушка, язык-то почесать; только не расчешите, чтобы больно не было. Чем этакую-то мерзость врать, вы лучше приведите-ка сюда бабу-то эту; тогда мы и посмотрим... Слышите? Иначе и не смейте к нам являться, как вместе с бабой, -- да при мне... А коли еще раз одне пожалуете, так и дверей у меня не найдете -- через окошко домой отправитесь... Ступайте же скорее -- отыскивайте свою бабу.