-- У кого?
-- У Григория Парамонова.
Брали Григорья Парамонова. Тот клялся и божился, что знать не знает ничего. Обращались опять к преступнику с вопросом, кто видел, что он купил кольцо у Парамонова... "Да староста сам видел", -- отвечал рекрут. Посылали за старостой. Тот говорил, что не помнит, но при очной ставке припоминал, что, точно, видел рекрута на ярмарке. Григорий Парамонов признавался... Далее шла речь о цене. Мошенник говорил, что заплатил за кольцо целковый, а продавец клялся, что взял только шесть гривен. Разноречие записывали с замечанием, что кольцо и шести гривен не стоит и что мошенник явно врет, чтобы уменьшить преступление и скрыть свою скверную расточительность, показывая издержки более благопристойные. Замечание это подтверждалось постоянно дальнейшими допросами. Когда дело дошло до кабачка, в котором пили мошенники, то они показали, что всего-то роспили там полштофа. Но свидетели показали, что видели, как один из воров бросил целовальнику целковый, не требуя сдачи. Целовальник, призванный для разрешения противоречия, показал, что действительно четверо мошенников выпили у него на целковый, то есть три полштофа, при которых и закуски требовали. Здесь уже явно виден был умысел злодеев скрыть свое преступное мотовство и оставить следователей в недоумении насчет затраты денег, которых все-таки еще много недоставало до полной суммы... Для возвращения казенных сумм отовсюду, откуда только было возможно, приняты были все меры. Григория Парамонова заставили возвратить рубль, сообразно показанию рекрута; а потом посадили под караул, вместе с другими, за сношения с преступниками и взяли пять рублей штрафа за то, что учинил противозаконную продажу разбойнику, которого должен был бы схватить на месте и немедленно предать в руки правосудия. Через несколько дней Парамонова выпустили, но не ранее, как он оставил двадцать пять рублей в руках следователя, для удостоверения, что никуда не убежит и явится к допросу по первому востребованию. На тех же основаниях, после предварительных контрибуций, отпущены были и целовальники и другие податные люди, захваченные по подозрению в прикосновенности к делу. Вся история продолжалась недели три. Наконец Александр Григорьич приготовился к последнему, решительному допросу. Он не спал почти целую ночь, потом, прогулявшись поутру, занялся пересмотром всех допросных показаний, пообедал весьма рано и улегся спать. Спал он часов семнадцать. Около десяти часов утра проснулся он, напился чаю и, немножко после полудня, принялся за допрос. Все злодеи стояли перед ним посреди комнаты, связанные. Допрашивал он их весь тот день до вечера, допрашивал всю ночь, до самого утра; допрашивал на следующий день с утра до позднего вечера... Тридцать два часа простояли перед ним преступники, ни разу не присаживаясь, ни на что не опираясь, кроме как друг на друга. Долго крепились они и всё твердили свое, что они из всех денег всего только сот пять истратили да пять тысяч хозяину постоялого двора дали, но наконец все умаялись и, оставив упрямство свое, единодушно, один за другим, показали все, чего добивался Александр Григорьич. Оказалось, что злодеи по совершении преступления кутили страшно и сыпали деньги направо и налево не считая. За каждую вещь платили они вдесятеро против настоящей цены и, кроме того, просто теряли еще больше денег, чем тратили. По их собственным припоминаниям, прокутили они таким образом денег в одну неделю около семи тысяч: цифра эта как раз совпадала с суммой, которой в отысканных деньгах недоставало до их настоящего количества, отправленного с транспортом. Таким образом, все было приведено в ясность. Неутомимость и деятельность местного начальства торжествовала в лице Щекоткина, который на другой же день составил об успешном окончании следствия донесение, полное величавого спокойствия и вместе с тем благородной гордости и сознания своего собственного достоинства. По его словам, пойманные им разбойники были закоренелые злодеи, давно уже укрывавшиеся от бдительности полиции, но при существующем порядке управления они не смели и думать о нападении на казенный транспорт, и все случившееся произошло единственно от недоразумения. Разбойники думали, что едет какой-нибудь богатый купец в дилижансе, при котором только и были -- мальчишка ямщик, кондуктор да еще один провожатый, сидевший внутри кареты. Остановили лошадей, свалили наземь ямщика, бросились внутрь кареты, -- но там уже никого не было: провожатый, равно как и кондуктор, обратились в бегство. Ночь была еще в начале, лес возле, вблизи ни одной деревеньки, и мошенники совершенно безопасно могли разобрать все добро, которым нагружена была карета. Но когда они увидели, что тут всё деньги, и догадались, что деньги казенные, то, по собственному их признанию, голова у них закружилась и руки затряслись от страха. Они пустились бежать, точно их гнал кто-нибудь, -- да уж пробежавши так шагов двести -- опомнились они и остановились. Начали рассуждать они, и словно как будто жалко им стало даром оставить такое сокровище. Хоть бы один мешочек утащить, порешили они, и побежали назад. Ну, а как подошли к карете-то да увидели, что возле нее никого нет и даже мальчишка ямщик, отпрягши лошадей, куда-то скрылся, то уж как-то лукавый и совсем их попутал: вместо одного-то мешочка решились они забрать уж лучше все, что только можно. Так рассказывали преступники, и рассказ их подробно прописан был в донесении Александра Григорьича, находившего, впрочем, в сем вымысле новое доказательство преступной опытности и изобретательности закоренелых злодеев. "Только неусыпная моя деятельность и опытность в подобных делах, -- заключал Щекоткин, -- только самые очевидные свидетельства и соображения относительно преступления и, наконец, меры благоразумной кротости, состоявшие в строго соображенном и обдуманном увещании и разговоре с разбойниками, продолжавшемся более 30 часов сряду, могли наконец подействовать на огрубелые в преступлении сердца их и привести к полному сознанию в преступлении, с объяснением всех его причин и обстоятельств. Донося о сем вашему превосходительству, священным долгом почитаю обратить внимание вашего превосходительства на то обстоятельство, что вся почти пропавшая сумма, именно 94 483 руб. 75 копеек сер. отысканы мною и, таким образом, сделан казне значительный и явный прибыток; -- о растрате же преступниками остальной суммы 7512 руб. 25 копеек имеются подробные сведения".
Донесение было принято, разумеется, с особенным благоволением и послужило основанием для распоряжений, которыми местное начальство справедливо покарало порок и наградило добродетель. Лучшая награда досталась, по всей справедливости, Щекоткину, который "за приобретение для казны столь значительной суммы денег и за приведение кроткими мерами закоренелых разбойников к полному сознанию и чистосердечному раскаянию, на основании такой-то статьи статута об ордене св. Владимира, представлен к награждению сим орденом 4-й степени для ношения в петлице".
Но, несмотря на очевидность заслуг Щекоткина общему делу, нашлись клеветники, уверявшие, что он остался не совсем чист в этом деле. Один из самых усердных распространителей такой клеветы был становой, посыланный для поимки преступников; ему помогали -- глухаревский исправник и чиновник, бывший на следствии вместе со Щекоткиным в качестве его помощника. Общественное мнение давно не любило Александра Григорьича за его "азиятство" и потому обрадовалось новому, неблагоприятному для него слуху. Рассказывали вещи несбыточные, рассказывали и анекдоты, имевшие все признаки исторической истины, но тем не менее ложные. Говорили, например, что первые показания разбойников о пяти тысячах, данных хозяину постоялого двора, как-то проходили каждый раз незамеченными и что хозяин ни разу на этот счет допрашиван не был. Слух этот явно противоречил официальным данным, сообщенным Александром Григорьичем; там именно было указано, что при повальном обыске означенных пяти тысяч найдено не было и сами преступники потом сознались, что показывали так, единственно желая прикрыть свою распутную расточительность. Тем не менее многие верили слуху и придавали ему большое значение. Дошло до того, что сам губернатор раз, по окончании какого-то доклада, сказал Александру Григорьичу:
-- Что это, Александр Григорьич, тут идет слух о каких-то еще пяти тысячах, которые еще найдены были или могли найтись у содержателя постоялого двора?
-- Об этом обо всем я имел уж честь доносить вашему превосходительству, -- угрюмо отвечал азият.
-- Но это обстоятельство как-то не совсем уяснено, -- снова заметил его превосходительство.
-- Да вы, ваше превосходительство, читали донесения-то мои или нет? -- резко спросил Щекоткин и тотчас же продолжал: -- Как же не уяснено, когда точный итог подведен. Из ста двух тысяч почти девяносто пять возвращены, а о растрате семи тысяч -- именные свидетельства полутораста человек и собственные признания преступников приведены. Какие ж тут еще пять тысяч, ваше превосходительство?
-- Да, но... то есть я хотел сказать, что дело относительно содержателя постоялого двора не ясно представлено, -- возразил губернатор, уже тоном ниже.