-- И то, парень, -- говорит один, -- царапина-то заступом сделана. Так -- как есть заступ.
-- И заступ-то Васюхин, -- замечал другой, -- смотри-ко, так и отпечатался.
-- Эко диво, -- рассуждал третий, -- не заприметили мы давеча, что рана-то совсем свежая.
-- Да и земля-то не перерыта, -- прибавил четвертый.
-- А я только что не сказал, -- дополнил пятый, -- а то сам я эту сосну еще давеча заприметил: как мы пришли спервоначалу-то, так на ней тут чисто было, никакого знака не было...
Рассуждения эти, вероятно, продолжались бы еще долго, но Александр Григорьич прервал их вопросом об успехе работы. Ему объяснили, что заметка, найденная ими, -- не заметка, а так, Васюха заступом сделал, и что заметка отыскана на другом дереве. Отправились туда копать... Через полчаса и оттуда воротились без успеха: предполагаемая заметка состояла в том, что у одной березы сучья были с одной стороны обломаны; но двое стариков, помучась над работой с полчаса, вдруг вспомнили, что эти сучья уж два года как обломаны. Осмотр дерева убедил, что облом действительно давнишний... Опять принялись искать...
Между тем Александр Григорьич сильно прижал рекрута, крепко связанного и стоявшего перед ним уже часа два. Молодой шалун не был упорным злодеем и теперь находился в таком состоянии, что хотел только, чтобы его оставили в покое. Уже несколько раз просил он своего мучителя отпустить душу на покаяние, отложить допрос до завтра... Азият был непреклонен и хлестко бил в уши хмельного и разнеженного рекрута своей дубоватой речью, беспрестанно требуя от него ответов. Такое состояние казалось молодому рекруту хуже всякой пытки и казни; он потерял решительно всякое сознание о том, что с ним может быть впоследствии, и чувствовал только невыносимую тяжесть настоящего своего положения. Несколько времени он еще крепился, но наконец решился отделаться от невыносимого допроса, разом покончив все дело. Он указал на срубленную березу, лежавшую между двумя толстыми соснами, возле которых стоял Щекоткин, и объявил, что деньги тут... Тотчас начали рыть и вырыли пять мешков, в которых оказалось пятьдесят тысяч. Выговоривши свое признание, рекрут сделался вдруг спокойнее и даже веселее, точно какая тяжесть свалилась с него. Но когда деньги были вырыты, в нем внезапно явилась какая-то дикая энергия; он ударился головой о дерево, потом упал на землю и глухо зарыдал. Когда его подняли и посадили на телегу, чтобы везти в деревню, он принялся страшно проклинать свое малодушие, удивляясь дьявольскому наваждению, которое могло так его отуманить. Зато Александр Григорьич был вполне доволен собою и хрюкал носом чаще и громче обыкновенного.
На другой день привезли и остальных участников грабежа. Становой представил тысячи три денег, у них отобранных; но этого было мало: по расчетам Щекоткина, тут недоставало еще тысяч восьми. Начались опять грозные допросы. Мошенники с первого разу во всем повинились и объявили, что они успели истратить всего пятьсот рублей да тысячу дали, до окончательного раздела, молодому рекруту, который не хотел кутить с ними, а отправился к своей вдове. Немедленно нарядили обыск в ее доме, а рекрута принялись допрашивать. Но тут уже и могучий голос Щекоткина не помог: молодой негодяй с изумительным упрямством в течение целого дня отказывался объявить, где спрятаны деньги, полученные им от товарищей. Между тем к вечеру обыск возвратился из дому вдовы, объявив, что ничего не найдено. Александр Григорьич велел было немедленно взять самое вдову в колодки, но потом вдруг одумался и сам поскакал к ней в дом, чтобы ее допросить хорошенько. Но оказалось, что это вовсе не нужно: Щекоткин с своими провожатыми застали солдатку за работой: напуганная обыском, она вырывала деньги из-под крылечка, чтобы запрятать их куда-нибудь подальше. Поспешность следователя предупредила ее излишнюю предусмотрительность -- и солдатка, как участница в преступлении, была взята под караул, лишенная плодов своего злодеяния. По возвращении в село Александр Григорьич обратился опять к допросу пятерых злодеев и выказал необычайное искусство в своем деле. Первый допрос запутал кругом станового, доказавши, что он утаил часть денег, отобранных у воров; становой сконфузился и явился к Щекоткину для особенных объяснений. По окончании объяснений опять пошел допрос, и показания мошенников начали сбиваться и противоречить друг другу... Еще более запутывалось дело показаниями сотни посторонних свидетелей. Щекоткин, отыскавший деньги, хлопотал уже теперь о каре преступления и велел забирать всех, прикосновенных к делу. Взяты были, таким образом, родные мошенников, все, кто когда-нибудь бывал у вдовы-солдатки, все, когда-нибудь видевшие мошенников на постоялом дворе, целовальники всех кабаков, где пили злодеи, все те, кого они встречали в кабаках, у кого что-нибудь купили, у кого спросили о дороге и т. п. Набралось всего человек полтораста. Противоречия показаний были неслыханные.
-- Где ты купил это кольцо серебряное? -- спрашивали рекрута.
-- На ярмарке, в Гремячихе.