Все соглашались, что в сфинксе чувств нет ни на полушку и что в уголовную палату определить его действительно нельзя. Но о товарище председателя собеседники отозвались, вскоре после этого разговора, тоже не совсем хорошо. Вице-губернатор назвал его шутом гороховым, а помещик выразился, что этот малый с своими туманными чувствами просто ветер, и больше ничего. Замечание было, конечно, более справедливо, нежели остроумно.
Прошел месяц. Над притязаниями Александра Григорьича смеялись даже писцы уголовной палаты. Он знал свое положение, но не унывал. Губернатор был на его стороне, и в один высокоторжественный день, на большом официальном завтраке у градского главы, сказал даже прямо, что, вероятно, Александр Григорьич вполне заменит покойного Парфена Игнатьича. Все присутствовавшие переглянулись между собою с весьма значительным видом и по окончании завтрака сами старались заговорить с азиятом относительно его намерения баллотироваться. Почти каждый счел своим долгом уверить Щекоткина в своем всегдашнем расположении и предостеречь от козней других, которые "всегда точат зубы на человека". Александр Григорьич отвечал, с сознанием собственного достоинства и с полною уверенностью в своем успехе, что никто в Покорске лучше его на этом месте не будет.
-- Вы послушайте молокососов-то, -- говорил он вслух, невзирая даже на присутствие задорного товарища председателя гражданской палаты, -- так они вам таких турусов на колесах наскажут, что вы только рот разинете. А как примутся они за дело, так только горе с ними. У меня был один чиновник этакой-то. Бывало, следствие: вот он и допрашивает. "Кто вы такой, откуда?" -- "Не помню", -- говорит. Он и вспылит тотчас. "Как, мошенник, -- ты, говорит, сам себя не помнишь?" Да сейчас и в рыло. Тот сейчас и смекнет, бестия, с кем он дело имеет. "Когда, говорит, вы драться изволите, так я ни на что отвечать не буду. Пусть меня другие допрашивают -- тогда отвечать стану". Так ведь, поверите ли, до чего эта дрянь струсит, бывало, и осовеет: упрашивать начнет, преступника-то упрашивать -- чтобы тот отвечал что-нибудь. Ну, тот и врет, уж разумеется, после этого, насколько силы хватит. А тут надо главное -- с этими канальями уметь обращаться; я уж тут опытен; меня учить нечего. Несколько сот уже, я думаю, на своем веку следствий-то произвел и всегда от начальства благодарность получал... И уж действительно могу сказать, что присягу исполняю, не то что другие... У меня когда следствие, так ни сна, ни аппетита, ни заботы другой, кроме дела. Иной раз ночью встанешь да за бумаги примешься... Кто это нынче станет делать? Скажите-ко, кому нужно дело-то делать как следует? Говорить-то много есть охотников... Да что в них!
Александр Григорьич говорил, как всегда, тоном, не допускающим возражений, твердо, решительно, хотя бсз малейшего азарта. Никто не осмелился противоречить ему; только товарищ председателя, задетый за живое, попросил, запинаясь, "указать наконец этих тунеядцев, умеющих только говорить, а не дело делать".
-- И указывать нечего: на выборах само собою окажется, -- лаконически отвечал Щекоткин -- и забастовал: в дальнейшем разговоре он уже не принимал никакого участия и отвечал на вопросы только односложными фразами, вроде "да" и "нет".
-- А ведь каков! В самом деле ведь в председатели лезет, -- говорил товарищ председателя советнику, выходя от градского главы после завтрака.
-- Да неужто же вы это допустите! Вам надо самим баллотироваться, -- уверительно отвечал советник.
-- Но знаете, ведь тут ни на кого положиться нельзя. Они собственной пользы не понимают.
-- Да-с, это конечно.
-- Просто на всех хоть рукой махни, -- резко заключил товарищ председателя, садясь в сани.