-- Я вам сказал, что ничего не могу сказать, -- возразил Щекоткии. -- Доставьте прежде все сведения, о которых я вам говорил. Иначе я принужден буду донести, что был совершенно лишен вашего содействия.
-- Помилуйте, Александр Григорьич. На этот счет будьте уж совершенно спокойны... Я ничего не упущу, что от меня зависит.
-- Да ведь я, батюшка, не первый год служу при губернаторе-то. Немножко еще пораньше вас поступил... так меня оплетать-то нечего. Я знаю, что все воровские притоны-то у вас вот -- как на ладонке. Я недавно еще вот Михаилу Александрычу говорил (Щекоткин заочно называл губернатора по имени), что в Глухаревском уезде стоит только захотеть -- и завтра же всех воров переловим: так исправник там заботится... Он мне и сказал, что, говорит, это хорошо, что такой исправник есть; всегда он для службы может полезен быть своими сведениями. А то, говорит, что и держать на службе тунеядцев, от которых в случае надобности ничего добиться нельзя. Михаил Алексаидрыч очень будет удивлен, когда я ему скажу, что вы отказываетесь.
-- Помилуйте, Александр Григорьич... Как же это можно-с? Я и не думал отказываться... Я только имел честь вам доложить, что, может быть, какая-нибудь случайность, что-нибудь непредвиденное... Бывают обстоятельства совершенно особенные.
-- Да, бывают, да не такие. Разумеется, вот намеднись было дело, что у полицеймейстера часы пропали, -- и полиция не знала, куда они делись. Искали целую неделю, с ног сбились, человек сорок в острог посадили -- и все толку не было... А потом сам уж Федор Терентьич-то нашел их у Глазицкой -- у младшей -- той, что горничных-то играет. Он было на нее вскинулся -- где взяла? А она и припоминает -- прошедшую пятницу, говорит, ночью пожар близко случился, так вы у меня второпях-то их и забыли... Ну, так этакое дело -- точно, случайность. Федор Терентьич и сам это понял. Двум квартальным велел было подавать в отставку, а потом как нашел свою пропажу, так и их оставил опять. Но чтобы почту разграбили случайно -- это, батюшка, ежели вы скажете, так над вами куры насмеются. Вы там были в это время и должны знать всю подноготную. А впрочем, я ведь это так... Если вам трудно, так я и сам все узнаю, без вас.
-- Нет-с, я совсем не к тому, Александр Григорьич... Какой же тут труд, помилуйте. Я даже считаю своим долгом. Я постараюсь завтра же вам доставить все нужные сведения, только позвольте попросить и вас.
-- Да, если вы завтра придете, так мы и увидим. Я тогда так и Михаилу Александрычу буду говорить.
На другой день глухаревский исправник опять был у Щекоткина, и, вероятно, сведения, принесенные им, удовлетворили любознательность Александра Григорьича, потому что, выходя от него, Житов говорил поздравительным тоном:
-- Мое почтение, Александр Григорьич. Так я уже буду надеяться, что вы обратите внимание его превосходительства на мои старания. Право, вы не поверите, чего это стоит. Ведь вот как перед богом -- даже с омерзением смотришь на всю эту сволочь, а делать нечего -- бережешь и даже прикармливаешь ее, для пользы службы... Вдруг, пожалуй, какое-нибудь обстоятельство... Изволите помнить, например, историю с княгиней Ирбитовой?
-- Да, разумеется, кто же об этом и говорит... С тех пор Михаил Александрыч и обратил на вас внимание. Эта старуха имела большую силу; она грозила, что и ему самому на месте не усидеть, если все, что у ней пропало, не отыщется... А тут как на другой день принесли ей все сполна, даже туфли ее старые, что к чемодану сбоку были привязаны, так она ведь надивиться не могла... Всем после рассказывала о нашем порядке... Зато Михаил Александрыч и орден получил в тот год.