Все дело в том, что партия оппозиции и в Италии, как везде, не связана с народом практически. Когда народ знает, что ему делать, то принуждать его делать противное -- бесполезно и даже опасно. Никому и в голову не могло прийти противодействовать выбору Гарибальди, например. Так точно мы видим, что, несмотря на все нежелания министерства, в Сицилии избран был Криспи; в Генуе не могли помешать выбору Биксио. Правда, что в Сицилии были также избраны Ла Фарина и Кордова, два раза оттуда выгнанные -- в первый газ Гарибальди, а потом народом,28 и эти выборы очень положительны; но, с другой стороны, никто не отвергает, что Ла Фарина человек очень ловкий: раза три последовательно надувал он Гарибальди и опять заставлял его мириться с собою. Гарибальди очень добр, но кто же не знает, что народ везде бывает добрее всякого Гарибальди?
Если бы оппозиционная партия итальянцев могла читать мое письмо, то, вероятно, осердилась бы на меня, но я должен сказать, что в объяснениях нынешних выборов министерство, мне кажется, ближе к истине, нежели его противники. Верно по крайней мере то, что народ не с ними, не знает их и не понимает. Может быть, это для кого-нибудь и покажется прискорбным, но что же делать?.. Таковы факты. Если где и казалось вероятным избрание какого-нибудь радикала, то стоило министерской партии описать его как красного, террориста, жаждущего крови и раздоров, и все от него отказывались. Так и случилось, например, сколько я знаю по журнальным протестам, с Альберто Марио и Маврицио Квадрио.30 Насчет других брошены были сильные сомнения в честности, и этому обстоятельству обязаны своей неудачей -- Бертани, Мордини, Монтанелли. Но главное то, что народ привык уже считать свою судьбу зависящей от тех, кто там, повыше, занимает министерские, губернаторские и другие места. Ему странным кажется вдруг ни с того ни с сего отвергнуть человека, который приятен властям или даже сам был властью. Да это кажется странным часто не только большинству, всегда очень скромному и консервативному, а даже и самой оппозиции, подчас такой беспокойной. Во Флоренции, например, радикалы кричали против деспотизма Риказоли, против его реакционных мер, непотизма,31 введенного им, и пр. и пр. А когда пришло время выборов, -- не могли ему противника выставить!.. Точно так немало было криков в Неаполе против Либорио Романо,32 и, несмотря на то, он успел устроить свое избрание в осьми коллегиях!.. Как же, в самом деле, забраковать человека, бывшего в некотором роде нашим правителем?.. Для этого нужно, чтобы правитель был по крайней мере Бурбоном...33
До какой степени правительство, или, правильнее, министерство, пользуется влиянием, видно из истории Дженперо, о котором я говорил выше: письмо Кавура, о котором упоминается в процессе, было от маркиза Густава Кавура, брата министра, но Дженнеро воспользовался просто именем Кавура, и один из депутатов в камере серьезно допрашивал, было ли письмо подписано: "Густав Кавур" или просто "Кавур". Как видите -- простое объявление, что "Кавур желает такого-то", имело при выборах значение в том же роде, как и денежное пожертвование. Радикалы утверждают, что для свободы выборов нужно было министерству совсем не вмешиваться, оставляя неизвестным, кого он желает, кого нет. Но нелепость подобного требования очевидна: если бы и министерство и оппозиция (как следует в таком случае по справедливости) воздержались от всякого участия в выборах, то выборы и состояться бы не могли, -- это ясно. А что министерство вышло на борьбу с большими силами, нежели оппозиция, и что употребило свои силы в дело, -- в этом винить его трудно. Говорят, что в этом случае правительство унизило себя, действуя как партия, а не как правительство; но ведь это игра слов, да и игра-то, основанная больше на азиатских понятиях о правительстве, нежели на тех, какие прилично было бы иметь передовой партии освобождающейся Италии.
Полезно ли для итальянцев такое доверие к Кавуру и министерству -- это другой вопрос; но что оно полезно для Кавура, в этом не может быть никакого сомнения. Оно удерживает за ним власть, а власть дает ему не только почет, но и значительные материальные выгоды. Как враги, так и друзья его в Пьемонте говорят откровенно, что он никогда не упускает случая извлечь все возможное из своего положения. Чтобы не повторять сплетен, приведу два маленькие образчика, получившие официальную гласность.
В новом тарифе, изданном несколько лет тому назад в Пьемонте, наложена была необычайно высокая пошлина на ввоз фосфора. Всем это казалось непонятным, пока не узнали, что граф Кавур находится в доле в одной фабрике химических составов, и в особенности фосфора. Тогда один депутат потребовал объяснений в парламенте. Кавур отказался, прикинувшись обиженным. Дело кончилось ничем.
Другой случай лучше. Во время неурожая и страшной дороговизны хлеба в Пьемонте вдруг узнается, что Кавур -- главный акционер Коллежской мельницы, известной тем, что она постоянно барышничала, скупая хлеб в зерне и муке. Журналы закричали, говор распространился; в один вечер толпы собрались под окнами великолепного дома Кавура, прося хлеба. Кавур велел разогнать их вооруженной силе; произведено было, говорят, и несколько арестаций.
На днях мне случилось говорить с одним почтенным туринцем, добродушно восхищавшимся тем, что граф Кавур -- человек очень ловкий. Желая слышать объяснение с этой стороны насчет приведенных фактов, я напомнил их моему собеседнику... "О, это что! -- возразил он, -- это безделица... Он делает обороты гораздо больше. Посмотрите, теперь Пьемонт совершенно на дороге Второй империи: у нас есть свои маленькие Миресы и Перейры,34 в несколько лет сделавшиеся миллионерами, и все они приятели графа Кавура и без него положительно не могут шага ступить. На двадцать или двадцать пять миллионов, известных за Кавуром, наверное надо считать еще больше -- скрытых в тумане..." -- "Но ведь это с его стороны злоупотребление?.." -- "Как вам сказать? Если быть уже слишком щепетильным и деликатным, то, пожалуй, и можно назвать это мошенничеством.35 Но человек финансовый и государственный всегда видит в этом не более как ловкость, и оборотливость".
Ту же ловкость и оборотливость выказал Кавур и в составлении парламента, так как и тут дело касалось его личных интересов. Не говоря о частных случаях, надо указать вообще на поведение министерства во время выборов. Перед выборами, за несколько месяцев, надежды радикалов основывались на разладе Кавура с Гарибальди; но с конца декабря пошли слухи о сближении министерства с Гарибальди. Тюрр ездил на Капреру36 с каким-то (будто бы) поручением от Кавура, сам Гарибальди собирался (будто бы) в Турин, раз даже написали, что он приехал туда и имел свидание с королем и с министром. Потом, разумеется, все это оказалось вздором; но добрые люди верили. В южных провинциях ожидалось большое сопротивление; но число избирателей было там страшно сокращено, потому что к выборам допускались уж не на тех основаниях, на каких вотировали присоединение, а на правах пьемонтского ценза, вне которого, разумеется, по бедности неаполитанских провинций, осталась огромная масса... К этому прибавляют еще, что самую осаду Гаэты37 тянули нарочно затем, чтобы под страхом бурбонской реакции народ с большим усердием обращал взоры свои к Пьемонту и бросался в объятия министерства. В то же время сильно поддерживался слух и о переговорах с Римом. Все это, конечно, не осталось без влияния на выборы, тем более что в начале января все проекты Гарибальди относительно мартовского похода считались уже окончательно оставленными, а Франция была в положении более двусмысленном, нежели когда-нибудь...
Таким образом и составилась камера депутатов, смирная, покорная, мало того -- экзальтированная поклонница графа Кавура. Писали, что на 440 депутатов было до 80 оппозиционных, но это разве с третьей партией, которая с президентом Ратацци тоже отошла к правой.38 Теперь настоящую оппозицию представляют собою, может быть, только два человека в парламенте: Риччарди39 и Криспи. Но Риччарди до того практичен и прост в своих возражениях, что кажется утопистом; над ним смеются и называют его eccentrico. {Эксцентричный (итал.). -- Ред. } A Криспи, как человек рассудительный, видит, что толку тут не добьешься, и молчит, не желая играть из себя Чацкого. Затем все остальные, как Депретис, Биксио, Брофферио (единственный оратор нынешнего парламента), Мавро Макки, Меллана, Раньери40 и еще несколько человек -- могут нападать на частности, но не в состоянии ухватить дело с корня: иные сообразить не могут, а у большей части духу не хватает. Да и как тут быть смелым: их человек 30, да и то с натяжкой, а против них 300 (присутствующих в парламенте).
Мне любо было видеть, как граф Кавур расхаживает по парламенту, пересаживаясь с одной скамьи на другую и удостоивая несколькими минутами разговора то того, то другого депутата (разумеется, всегда правой стороны и центра). Мне вспоминался гостеприимный знатный барин, назвавший к себе в деревню мелкопоместных гостей: Как торопливо наклоняется вперед, а иногда даже приподымается на своем месте депутат, если Кавур, проходя возле его, мимоходом протянет ему руку! Как заботливо сдвигаются "почтенные", к которым на край скамьи Кавур присядет на минуту, чтобы сказать несколько слов одному из них! Как просветлеет чело того счастливца, с которым граф поговорит милостиво! Каким вниманием, какими рукоплесканиями награждается каждое его слово! Другие члены парламента, после обычной формулы: domando la parola, {Прошу слова (итал.). -- Ред. } -- ждут звонка президента, чтобы не начинать речь среди общего шума. А Кавур едва только сделает вид, что хочет подняться, -- в камере воцаряется молчание, и "domando la parola" графа всегда сливается с началом его речи... Говорит он плохо, очень плохо, и итальянцы говорят, что даже не совсем чисто по-итальянски, -- но слушают его с напряженнейшим вниманием, и мне не раз казалось, что во время его речи уши большинства депутатов делаются заметно длиннее. При внимательном рассмотрении этот удивительный феномен объяснился тем, что очень многие, для лучшего слышания драгоценных слов, прикладывают к уху ладонь в виде трубочки. Общая тишина прерывается иногда только каким-нибудь Массари, Кордова или Бонги,41 которые крикнут: "benissimo! bravo!" {Прекрасно! молодец! (итал.). -- Ред. } -- и затем раздадутся рукоплескания. По окончании речи обыкновенно взрыв аплодисментов. Граф опускается на свое место и хохочет, обхватывая руками одну из собственных ног, положенных одна на другую.