Вечером пришлось мне познакомиться ближе с либеральным монсиньором: прихожу в свою гостиницу обедать, гляжу, монсиньор как раз против меня. Я его сейчас же насчет либерализма: оказывается точно, что Австрию не любит, над Бомбичелло12 смеется, очищения Рима французами ожидает спокойно и против Гарибальди ничего не имеет. Но гарибальдийцев не любит: это, говорит, народ непокорный, буйный, хотят получать пособие и ничего не делать. "Отчего же вы думаете, что они не хотят ничего делать?"13 -- "Разумеется, не хотят; потому что им предлагают вступить в регулярные полки, -- не хотят". -- "Да ведь их там трактуют-то очень плохо". -- "Не верьте, не верьте! Это они говорят, чтоб оправдать себя; а им просто не нравится дисциплина". -- "Но все говорят, что дисциплина, какой требует Фанти,14 и бесполезна и обременительна в высшей степени; и притом волонтеры всё еще надеются идти с Гарибальди на дело, а в пьемонтском войске, кроме дисциплины, им и дела-то нет никакого. А раз вступивши и войско, ведь уж нельзя будет его оставить: будут судить как дезертира... Каково же было бы, например, хоть бы венецианским волонтерам сидеть где-нибудь в пьемонтском гарнизоне, между тем как снарядилась бы новая экспедиция Гарибальди?" -- "О, не говорите мне про Венецию: я сам венецианец и всей душой желаю освобождения моей родины. Но именно для этого-то и нужна дисциплина; без нее ничего не сделаешь... Только беспорядки одни, анархия". -- "Да помилуйте, служили же они при Гарибальди: какой же он анархист?.." -- "О Гарибальди кто говорит: он человек честный и преданный королю... Но его именем пользуются -- знаете для каких целей?.. Знаете ли вы, -- добавил монсиньор-венецианец, понизив голос и приняв таинственный вид, -- знаете ли, что между этими волонтерами есть... маццинисты?.." Тон, каким произнес проповедник последнее слово, способен был устрашить и не такого робкого человека, как я... Поэтому я осмелился сделать только одно замечание: "Но ведь сам Маццини отказался на этот раз от противодействия пьемонтскому правительству и даже напротив -- хотел помогать ему..."16 -- "О, избави бог от этой помощи: это бы значило отдать власть в их руки, а они только этого и добиваются..."

Вообще из разговора с проповедником я убедился, что он действительно либерал в самом точном смысле этого слова.

На другой день отправился я в парламент. Депутаты помещаются в зале, нарочно устроенной в Кариньянском дворце по случаю непредвиденного приращения парламентской семьи. Зала, впрочем, не столько величественна, как можно бы ожидать. Амфитеатр на 500 человек, затем галереи: прямо за верхними скамьями -- для дипломатического корпуса, администрации и журналистов; повыше -- для особ с билетами, и отдельно -- для женщин; еще выше -- tribuna pubblica, {Трибуна для народа (итал.). -- Ред.} иди, кто хочешь, никому не воспрещается, ибо там уж ничего не видно и не слышно. Зала, само собою разумеется, украшена гербами всех итальянских провинций и портретом Виктора Эммануила во всей его величавой грации, так хорошо известной во всей Европе. Здесь сделаю кстати одно замечание: в этом портрете, который, как официальный, должен быть верен, усы Виктора Эммануила имеют не такой большой загиб кверху, как изображают обыкновенно на других портретах.16 По сторонам портрета две подписи -- направо: "4 марта 1848 года", налево: "18 февраля 1861 года".17 Кратко, но точно, красноречиво и многознаменательно!!. В средине зала устроена лавочка бумаги, перьев, конвертов и прочих канцелярских принадлежностей. Я с некоторым изумлением спросил, зачем же тут эта лавочка; но сосед мой довольно сурово объяснил мне, что это вовсе не bottega, a места для министров, президента, вице-президентов и секретарей. Перед ними-то и стоят столы с грудами бумаги, конвертов, перьев, облаток, печатей и всего, что составляет принадлежность всякой благоустроенной канцелярии.

Мне пришлось сесть на левой стороне, следовательно видны были преимущественно депутаты правой и центра. Еще до начала заседания я принялся рассматривать физиономии: одна из них показалась мне знакомою, смотрю -- точно Кавур, как его рисуют на портретах, только молодой. Спрашиваю: неужели это Кавур, такой молодой?.. Сосед усмехается и говорит: "Он, точно, похож на Кавура посадкой, и его иногда в насмешку называют сыном Кавура... Это адвокат Боджио... говорит он очень хорошо..." И я вспомнил, что Боджио был один из людей, наиболее оскорбивших Гарибальди во время парламентских рассуждений о Ницце; потом -- что Боджио есть автор одного ловкого памфлета "Cavour о Garibaldi?", {"Кавур или Гарибальди?" (итал.). -- Ред. } в котором, под предлогом восхваления героизма Гарибальди, он объявляет его неспособным к делам и не стоящим мизинца графа Кавура.18 Таков был первый представитель итальянского народа, с личностью которого я познакомился. Личность, надо сказать правду, -- непривлекательная: маленький, толстенький, оплывшее лицо, вечное выражение бесстыжего, цинического самодовольства и эта бесцеремонность манер, взглядов и усмешек, которая так вызывает на оплеуху... Впрочем, по всей вероятности, он будет играть роль -- если не в судьбах Италии, то в министерских и дипломатических передних.

Второе лицо, привлекшее мое внимание, было, как вы догадываетесь, -- сам Кавур, настоящий. Этого описывать нечего: г. Капустин или г. Берг, г. Феоктистов или князь Д--ой, наверное, уже познакомили с ним русскую публику в своих писаниях,19 которых я, к величайшему прискорбию моему, не читал. Но не могу не заметить одного обстоятельства, всем известного: и мне самому показалось сначала, что Кавур имеет привычку беспрестанно потирать себе руки в знак удовольствия. А между тем это несправедливо: большею частию он держит руки в кармане, а то перебирает ими конверты и бумажки, лежащие перед ним... Но у него фигура такая, что каждому, кто только взглянет на него, сейчас же и представляемся потиранье рук в знак удовольствия. Видно, что весельчак и фортуною взыскан!..

Я, признаюсь, с некоторым нетерпением ожидал, что будет делать почтенное собрание "мужей совета". В самом деле, положение Италии затруднительно: внутри и вне столько вопросов и требований, что есть о чем потолковать, -- была бы охота! К парламенту же имеют доверие, от него ждут решения... Что-то он скажет?..

Вышел какой-то господин и начал читать: община такая-то, состоит... вотировало столько-то, за г. такого-то столько-то... и т. д. Перед господином ворох бумаг, а когда он все их перебрал, вышел другой, и перед ним положили ворох еще больше... Затем третий, четвертый и т. д. ... Это -- поверка выборов... "Да ведь уж парламент открыт целую неделю (это было 25-го), -- заметил я соседу, -- что же они делали все это время?" -- "А много было приготовительных работ, да и поверка-то ведь нелегка. Сами посудите -- четыреста депутатов, по пятьдесят в день, так и то восемь заседаний. А вот как спорные выборы будут докладываться, так и с десятком дай бог справиться в одно-то заседание..." "Вот оно что! -- подумал я. -- А мы-то волнуемся: вот парламент открыт, на днях будут о судьбах Италии рассуждать... Некоторые даже мечтали, что от оборота парламентских прений будет зависеть решение или отсрочка обещанного Гарибальди похода в марте месяце".20 А представители народа, как видно, вовсе не торопятся приниматься не только за дело, а даже и за рассуждения-то... Ходят себе каждый день в камеру и выслушивают доклад о том, что граф Камилло Кавур избран там-то и теми-то, маркиз Густав Кавур -- там-то и столькими-то, и т. д. -- Меня тоска взяла, и я опять принялся рассматривать "почтенных" (onorevoli). В частности, мало было фигур замечательных, но в совокупности своей камера представляла действительно нечто внушающее: никогда я не видывал такого собрания плешивых и седых волос! Для развлечения я принялся считать лысины и на одной правой насчитал 63, а между тем21 в сборе было всего около 200 человек в это заседание... Да еще я не считал в числе лысых таких, как Кавур, например, а брал в расчет только лысины настоящие, открытые, или такие, которых уж и закрыть нельзя иначе, как париком...22

Поверка спорных выборов в следующие заседания представляла для меня еще более интереса в физиологическом отношении.23 Но чтобы рассказать о них, может быть не лишними будут некоторые замечания относительно нынешних выборов в Италии.

По уверению благомыслящих журналов Италии и Франции, -- "страна дала великое доказательство своего доверия к министерству, выбрав в парламент почти повсюду министерских кандидатов и одобрив едва десятую долю кандидатов оппозиции. Ни ораторские таланты, ни смелость идей, ни ловкость поведения, ни даже влияние Гарибальди не могло спасти оппозицию. Гверрацци и Монтанелли, столько лет удивлявшие камеру своим красноречием, Мордини, так искусно державший себя в Сицилии, Бертани -- ближайший друг Гарибальди, -- все провалились, потому что народ чувствует потребность не в этой сумасбродной партии, а в людях благоразумных, умеющих твердо и прочно основать единство и свободу Италии, способных выдержать себя перед лицом всей Европы".24 Так говорят "Constitutionnel" и "Patrie", так пишут "Opinione", "Gazzetta di Torino", "Perseveranza" и другие благородные и умеренные (moderate) газеты.25

Журналы оппозиции кричат, напротив, о подкупе, обмане, устрашении и прочих административных мерах, употреблявшихся при выборах. Я, разумеется, оппозиции никогда не верю: она всегда делает из мухи слона и беснуется из-за таких вещей, которые совершенно натуральны, как неизбежная принадлежность известного порядка дел. Например, до сих пор не проходит трех дней, чтобы в оппозиционных журналах не было выходки против продажи Ниццы и Савойи;26 но, во-первых -- одна брошюра, сочиненная кем-то вроде Боджио ("Le ministro Cavour dinanzi al parlamento" {"Министр Кавур перед парламентом" (итал.). -- Ред. }), весьма справедливо возражает, что Ницца и Савойя "не проданы, а сами уступили себя"; во-вторых, что за необыкновенная вещь -- дипломатическая сделка об уступке одной области взамен другой?.. Так и здесь: что удивительного, что министерство старалось подобрать депутатов, которые бы поддерживали его политику? Вопрос может быть в том: в какой мере народ был расположен к кандидатам той и другой стороны, и вот здесь-то оппозиция сама впадает в иллюзию, простительную ей только по ее младенчеству. Она воображает, что народ к ней расположен более, чем к министерству! В декабре прошлого года и даже в начале января печатно высказывались надежды оппозиции иметь большинство в парламенте. В конце января приверженцы оппозиции говорили, что еще есть надежда на южные провинции, и только уже в феврале, по окончании выборов, убедились, что они уничтожены окончательно, и тут-то принялись кричать о нечестном поведении министерства. А министерство действовало совершенно так, как ему и следовало: хлопотало о своих кандидатах, которые и сами за себя хлопотали, и предупреждало народ против людей, казавшихся ему опасными. Правда, было несколько местностей, где чиновники (uffizio) увлеклись неразумным усердием. Например, в Аччеренце большинство получил Саффи, бывший триумвир римский,27 a uffizio провозгласили избранным его противника. Но зато парламент и признал выборы недействительными и велел произвести новые. Правда, что в некоторых общинах или коллегиях (collegio) меньшинство избирателей протестовало, свидетельствуя о подкупе. Но и тут парламент поправлял по возможности неловкость своих агентов: когда дело было уж очень скандалезно, то он наряжал следствие. Так было с банкиром Дженнеро (во французских журналах окрещенным Гверрерою), который обещал 40 000 франков на благотворительные учреждения, развозил избирателям визитные карточки с какими-то великолепными титулами и письмо Кавура, благоприятное для его избрания, -- не говоря, разумеется, об обедах и других обыкновенных средствах. Хотя и это дело можно было запутать, но парламент предложил судебное исследование, которое теперь и производится. Во всех же других случаях вина министерства состояла в том, что местные власти обыкновенно затягивали или вовсе отказывали в позволении прибивать на улицах и раздавать афиши, рекомендующие противных депутатов, тогда как афиши в пользу министерских распространялись всеми мерами, совершенно беспрепятственно. Так случилось, например, в коллегии Ланчирано с Биксио, которому правительство противопоставило какого-то Антония Галленгу.28 Так, говорят, было с Гверрацци и Медичи. Но в этом-то факте, кажется, и могла бы оппозиция увидеть, как она ничтожна: ее кандидатов, даже таких, как Биксио, Медичи, Гверрацци, народ не знает без рекомендаций!.. Когда приходится выразить свою доверенность, то большинство больше верит своему местному чиновнику, нежели этим людям, имена которых так знакомы Италии и Европе, -- по нашему мнению!.. И оппозиция, не позаботившаяся прежде о популярности своей партии в народе, теперь плачет о том, что ей не дают свободно прибивать к стенам похвальные афиши насчет ее кандидатов!.. Какова наивность!