Приятель объяснил мне, что торжества никакого не будет, развод отложен, празднованье будет на пасхе, а то, может, еще позже -- в мае месяце. Дело, видите, в том, что из Парижа получены важные сообщения: принц Наполеон не едет в Турин, и провозглашению Итальянского королевства стараются дать как можно- менее шума и, с позволения сказать, гласности. В парламенте уж дело решено, провинции поздно останавливать; но по крайней мере столица-то сама воздержится от всяких манифестаций и проведет этот день прилично... Все-таки там будут не так раздражены...
Сообразив полученные мною объяснения, я невольно подумал: да что ж они, в самом деле, так торопятся с своим Итальянским королевством? Или боятся, что немножко позже уж нельзя будет его провозгласить? Или, в самом деле, хотят непременно презент устроить Виктору Эммануилу в день его рождения? Такая любезность в конституционном государстве, конечно, очень похвальна; но тогда бы уж надо было развернуться и сочинить настоящее торжество.
Я вошел в камеру, полный горестного предчувствия, что все предстоящее зрелище будет очень невинною комедией. Но общий вид собрания ободрил меня. Депутаты на этот раз собрались во множестве, так что не много было мест незанятых. Галереи, назначенные для зрителей, все полны... В Турине вообще парламентскими прениями интересуются мало, народ не толпится у входа и никто не посылает депутаций за билетами к влиятельным членам, как в Париже. Но на этот раз, видно, слух разошелся в народе, что готовится важная штука, и толпа набралась в парламент несметная. Даже tribuna delle signore {Трибуна для дам (итал.). -- Ред. } была переполнена. Кавур не путешествовал по разным скамьям, а сидел на своем министерском кресле: ясно было, что дело идет не на шутку.
После нескольких обычных формальностей, чтения протокола предыдущего заседания, писем об отпуске некоторых депутатов пр. пышел на трибуну рослый господин, по имени Джордичини, и начал по тетрадке декламировать, что, дескать, Италия теперь -- нация и что права Савойского дома на нее неопровержимы. Это было донесение комиссии, назначенной для рассмотрения проекта закона о провозглашении Виктора Эммануила королем Италии. Г-н Джорджини удачно выразился, что тут представляется не простой закон, а "крик энтузиазма, обращенный в закон". И чтобы показать это на деле, он, точно, кричал с большим энтузиазмом. Я пожалел только об одном: зачем не выучил он наизусть своего донесения. Если б он читал не но тетрадке, то его декламация и биение себя в грудь имели бы гораздо больше эффекта.
Однако ж чтение кончилось благополучно и покрыто было рукоплесканиями. Пришла пора прений. Президент предложил для прений проект закона, состоявший из единственной статьи: "Виктор Эммануил II принимает (assume) для себя и для своих преемников титул короля Италии". О чем тут препираться, думаете вы? Принимает так принимает -- тем лучше. Рано немножко; лучше бы подумать о Риме и Венеции, да об управлении южных провинций, да об устройстве судьбы волонтеров, об улучшении участи работников, о сложении подати на военные издержки с Ломбардии, о выработке общего кодекса для всех провинций, и пр. и пр. Я и думал, что ораторы станут говорить в этом роде: "царство, мол, Итальянское пусть будет царством, только подумаем же, как его устроить..."
Но я очень ошибся в своих ожиданиях: ораторы и государственные люди тем и отличаются, что умеют находить в предметах такие стороны, на которые мы, грешные, не обращаем надлежащего внимания. Оказалось, что новый титул был предметом долгих и мучительных споров, сначала в частных совещаниях, потом в сенате, потом в журналах, потом между влиятельными депутатами, прежде чем дошел до публичных прений в парламенте. Во-первых, вместо преемников (successori) хотели поставить потомков (descendenti), и один журнал даже написал донос на тех, кто возражал против "потомков": это, говорит, они всё хлопочут об ослаблении принципа наследственной монархии... Потом заспорили о том, как лучше сказать: "король Италии" или "король итальянцев"? Пробовали решать "от разума": одни говорили, что "король Италии" -- предоставляет большую свободу личности, ибо относится только к стране, а не к обитателям; другие возражали, что, напротив, "король Италии" значит, как будто страна -- его собственность, между тем как "король итальянцев" говорит только, что он управляет итальянцами, будучи ими же избран к тому... Не успев на поприще "разума", принялись решать "от политики": что итальянцы есть на свете, в этом никто никогда не сомневался, говорили одни; -- но нам нужно теперь заявить перед Европою существование Италии как нации, как государства; вот почему следует сказать: "король Италии". -- Но, возражали им, -- дело не а территории, а в людях; когда мы скажем: "король итальянцев", то этим самым и покажем Европе, что мы сформировались в одну нацию, под одним королем, без всяких подразделений между собою... Видя, что и тут резоны равносильны, вздумали решить "от примера": во Франции император называется императором французов, следовательно и мы скажем: "король итальянцев"... Но тут Англия подошла: Виктория называется королевою Британии, а не британцев... Вопрос запутывался все более и более...
И странное дело -- толки о формуле -- "Италии" или "итальянцев", да еще о первом или втором, -- занимали туринцев не только в совещаниях государственных людей (тем, разумеется, что же и делать больше?),52 но и в простых беседах обыкновенных смертных. От нечего делать, шляясь целый день по кафе, я имел случай заметить, что о формуле этой спорили все с особенной охотой. И не то чтобы придавали ей важность, нет, -- начинали почти всегда насмешливым тоном и при конце легко мирились на остроте; но как-то нечувствительно разговор делался живее, и через минуту несколько господ -- глядишь -- уж рассуждают и спорят, точно кому-нибудь из них банкротство угрожает. Один раз я заметил на смех: нельзя назвать "король итальянцев", потому что тогда надо будет переделать и другие титулы: "Иерусалима и Кипра"53 на "иерусалимлян" и "кипрян"; а захочет ли еще Виктор Эммануил быть королем иерусалимлян? -- Итальянец принял замечание серьезно. "И в самом деле, говорит, как же с Иерусалимом-то?.." Товарищ его заметил, что Иерусалим надо бросить; но в итальянце моем возникло сомнение, можно ли бросить, и поднялся спор об Иерусалиме...
Толки о первом и втором были тоже в ходу, но не могли иметь такой продолжительности, потому что дело -- надо отдать честь туринцам -- склонялось очень легко в пользу первого. Находили, что просто смешно сказать: Виктор Эммануил второй, первый король Италии; прибавляли, что с сохранением второго связываются феодальные предания и как будто высказывается маленькое поползновение пьемонтизировать новое царство Италии, притягивая его к прошедшему Пьемонта. Находились защитники Пьемонта, прямо говорившие: "так и нужно"; но они были в значительном меньшинстве... Говорят, что Риказоли нарочно приехал из Флоренции, чтобы восставать против "второго". Виктор Эммануил мог бы ответить ему стихом русского поэта: "Что в имени тебе моем?.."54
Хорош, однако, и я: целую страницу написал о новом титуле короля Италии! Ну да уж что же делать, если написалась. Пусть остается, тем более что и продолжать приходится о том же, с очень небольшим изменением.
Против проекта закона говорили трое: Брофферио, Риччарди и Биксио. Записался было накануне Криспи, но не хотел говорить, сейчас увидим почему.