Оппозиция, не имея сил или уменья восставать против самого закона, ухватилась за форму представления его, и с этой стороны, точно, могла бы озадачить министерство, если бы оно не было так полно сознанием собственной силы и презрением к своим противникам. Брофферио, начавши свою речь немножко декламаторским изображением того, как все-все итальянцы участвовали в создании нового царства и в избрании короля своего, -- вдруг переходит к тому, зачем же министерство в этом деле отнимает инициативу у нации и берет ее себе? Первый, кто провозгласил Виктора Эммануила королем Италии, -- был Гарибальди65 (здесь оратор вставил шпильку Кавуру); клич его был потом освящен народным голосом в избрании Виктора Эммануила. Теперь то же самое должно быть еще освящено парламентом, как законным представителем народа. Ясно, что министерство тут ни при чем и потому не имеет права формулировать закон так, как оно сделало: не принятие нового титула королем должен одобрить парламент, а освятить законным и форменным образом народное провозглашение. Между тем в министерской формуле закона народ, в лице парламента, призывается -- не предложить королю корону, а лишь одобрить предложение, сделанное министерством. Поэтому оратор предлагает вместо "принимает титул" сказать: "провозглашен народом итальянским". Для нашего короля, замечает он, сохранен был великий жребий -- получить корону от народа, и для народа великое призвание -- предложить ее, и теперь со стороны министерства и то и другое пренебрегается.
При этих словах Кавур вдруг расхохотался, за ним и все министры. Я посмотрел с недоумением на Брофферио; но тот, как видно, уже привык к приемам графа и продолжал свою речь, нимало не смущаясь.
В продолжение речи было несколько дельных замечаний и резких выходок. Например, по поводу прибавки к титулу слова "per divina providenza" {Божьей милостью (итпл.). -- Ред. } Брофферио говорит:
"Я не из тех, которые, вследствие справедливого негодования против церковного беспутства,58 гонят прочь самое религиозное чувство и чуждаются слова, нисходящего с неба; но я не принадлежу и к тем, которые хотят дать провидению обязательное участие во всех наших житейских хлопотах. Кто не знает, что и в добре и в худе, и при счастливых и при несчастных случаях -- всегда указывают на бога? Какая же необходимость объявлять, что восстание Италии увенчано волею провидения? К чему эти плеоназмы? Бог посылает и росу на поля и бурю на море, не будем же призывать имя божие всуе; склонимся пред ним и будем молчать.
Вспомним к тому же, что такую же фразу старое "священное право" делало орудием стольких нелепостей, несправедливостей и угнетения. Короли per grazia di dio были почти всегда per disgrazia del popolo. {Короли божьей милостью были почти всегда несчастьем для народа (итал.). -- Ред. }. Не забывайте этого.57
Но, советуя умолчание о провидении божественном, я в то же время горячо убеждаю вас -- упомянуть о воле народа: пусть с основанием нового Итальянского царства положено будет основание и тому праву, которым создано самое царство, -- державному праву народной воли.
Какое, в самом деле, право и законность более славны, более благородны, более велики, нежели те, какие исходят из воли народа? Не право ли завоевания? Но это есть не что иное, как освящение силы, слишком часто грубой и преступной. Право рождения? Но это -- боготворение случая, самого слепого и бессмысленного божества, какое только существует в мире. Право, основанное на трактатах? Но когда сильные мира собирались у нас на свои конгрессы, чтобы рассуждать о судьбах народов, мне часто приходили на мысль волки, собирающиеся на совет об участи овец..."68
В таком роде была вся речь. Брофферио говорит очень хорошо: густой и звучный голос, декламация довольно умеренная и выразительная, уменье сделать кстати ловкий намек или колкость -- заставляют всю камеру слушать его. Притом же и репутацию он имеет большую: когда он поднимается, -- не только на скамьях депутатов, по и во всех галереях пробегает шепот: "Брофферио, Брофферио!.." Вот почему избранию его, говорят, очень сильно старались противиться, но ничего не могли сделать.
Впрочем, противиться не стоило: если бы в камере было двадцать Брофферио, и то бы ничего не сделали. Несмотря на то, что Брофферио умел очень хорошо удержаться на той бедной и мелкой, формальной точке, с которой он поднял вопрос, никто и не думал соглашаться с ним. Напротив, тотчас после него встали несколько кавурианцев, ни слова не отвечая на возражения оратора, но требуя немедленного вотирования министерского предложения под видом политической необходимости: "Ответим, говорят, единодушно и торжественно тем, которые дерзают сомневаться, что итальянская нация соединена теперь неразрывно и свято с своим королем..." Большинство сейчас же готово было вотировать; но Кавур счел нужным дать ответ Брофферио, потому что не мог простить нескольких намеков, сделанных на его счет. Ответ состоял в следующем:
"Я не стану разбирать, чье предложение лучше -- наше или Брофферио. Сделаю юридическое замечание: депутат хотя и может предлагать изменения в законе, но не смеет отвергать предложенный закон и предлагать свой на его место, не смеет отнимать у короны право инициативы. Поэтому я никак не могу признать за ним право отвергать предложенный проект закона.