А впрочем, я надеюсь, что камера не разделяет нападений "почтенного" адвоката Брофферио. Да позволено будет мне сказать, что в последних событиях инициатива дана была не народом, а правительством.

(При этих словах некто Массари кричит: "benissimo!" Большинство подхватывает: "браво!" Депретис и Криспи вспыхнули; некоторые члены левой переглянулись и сделали нетерпеливое движение. Но Кавур, входя в азарт, продолжает в том же тоне, заложив руки в карманы.)

Правительство послало войско в Крым, оно же громко провозгласило права Италии на Парижском конгрессе, им же заключены трактаты 1859 года.69 Политике, принятой им, обязана Италия своим спасением".

Опять -- bene, bravo и рукоплескания. Довольный, что похвалил себя, граф переходит к устрашению и дает разуметь, что надо понимать дела дипломации, чтобы судить о всей важности формулы, предложенной министерством. Вы, дескать, смотрите только у себя под носом, а я смотрю дальше: как-то Европа примет провозглашение Итальянского царства? "И вот почему нужно было, чтобы оно произошло не из вспышки страстей народных, а из инициативы самого правительства. При этом только условии Итальянское королевство и может получить надлежащую законность и важность".

Довольно было видеть в этот день графа Кавура, чтобы убедиться, до каких крайностей может доводить его мелочное самолюбие, съедающее его. Замечание, что царство Италии провозглашено Гарибальди, вопреки министерству, и сделано народом, опять-таки без участия министерства, -- вывело его из себя. Он хохотал во время речи Брофферио; но когда встал говорить, то не мог скрыть своего раздражения. Хриплым, рассерженным голосом начал он свою речь, захлебывался, обрывал слова и явно старался обидеть противника. Но искусства и остроумия не хватило, и потому он пустил в дело силу. Ответ резюмировался так: "вы не смеете рассуждать; вы -- ничего, мы все сделали; и мы знаем, что делаем, получше вас". Раздражение заставило Кавура двумя словами уничтожить все итальянское движение и для возвеличения своего управления напомнить участие Сардинии в Крымской войне, над которым сами пьемонтцы смеются. Но большинство крикнуло: "браво!", и Кавур не поколебался еще резче выразить свое отвращение ко всему, что могло делаться волею народа, или, по словам его, "вспышкою страстей народных". Наконец, как бы осердившись и на себя, что низошел до объяснения, он заключил в таком роде: "Да что тут толковать еще, -- во имя согласия и для интереса самого дела -- вотируйте наш закон, a onorevole {Депутат парламента, почтенный (итал.). -- Ред. } Брофферио пусть возьмет назад свое предложение..."

И Брофферио, во имя согласия, отказывается от своего предложения; большинство аплодирует и кричит: "На голоса, на голоса! Не нужно больше рассуждений!" Президент камеры читает снова проект закона. Большинство вскакивает и плещет руками. Но средь общего шума Биксио, весь красный, кричит отчаянным голосом, что он немедленно просит уволить его от депутатства, если не хотят давать говорить всем, кто хотел. Шум немножко стихает, и Биксио прибавляет: "Что вы так торопитесь? Что за крайность? Чем важнее для нас это дело, тем внимательней надо обсудить его". Несмотря на то, многие на правой стороне требуют прекращения прений; президент в затруднении; но Кавур встал и великодушно позволил говорить: нет, говорит, пусть потолкуют, зачем же лишать их этого удовольствия... И президент объявляет, что по порядку записавшихся речь принадлежит г. Риччарди.

Риччарди удивил меня: как этакий человек мог попасть в парламент? Он встал и прочел маленькую страничку такого содержания:

"Решаюсь признаться, что вопрос, о котором мы призваны толковать, кажется мне совершенно преждевременным. Королевство, главе которого придумываем мы титул, еще не сделано: Италия еще похожа на тело, которому недостает головы и правой руки. Поэтому, по моему мнению, министерство лучше бы сделало, если бы представило парламенту проекты законов об увеличении войска и о средствах достать денег. Это было бы единственное существенное и полезное занятие для приведения к концу Итальянского королевства, которое без того рискует быть провозглашенным, не осуществляясь на деле. Итак, я предлагаю рассуждать теперь -- о деньгах и оружии, а провозглашение королевства отложить до того времени, когда трехцветное знамя будет развеваться на высотах Капитолия, в освобожденной Венеции и на твердынях Четырехугольника".60

Хоть бы один отзыв на эти слова! Едва кончил Риччарди, Ратацци сказал хладнокровно: "Теперь речь за Биксио", -- и Биксио стал говорить -- шумно, отрывисто, но бойко и здраво-мысленно. Он обратился опять к тому же, о чем толковал Брофферио, то есть что министерство должно бы уступить инициативу парламенту. Аргумент его состоял в том, что это дало бы правительству более доверия в народе. "Итальянцы, -- говорил он, -- привыкли не доверять всякому правительству, бороться против него; кроме Пьемонта, во всех остальных провинциях это вошло в характер народа. Революция, конечно, кончилась, но затруднения для правительства всегда будут. И вот тут-то для министерства было бы крайне полезно иметь влиятельный парламент, пользующийся доверием нации и служащий посредником между ней и правительством. Ослабляя значение парламента и прибирая все к рукам, министерство не усиливает, а, напротив, ослабляет себя".

Биксио много раз заслужил "браво!", много раз возбуждал сенсацию оригинальностью своей простой речи; но, разумеется, и его доводы были потеряны. Прочие ораторы61 отказались говорить. Проект закона, предложенный министерством, принят с единодушными восклицаниями: "Viva il re d'Italia!"