Вслед за тем Ратацци прочел депешу о сдаче Мессины. Новые восклицания и аплодисменты.
Как, в самом деле, судьба благоприятствует заседаниям парламента: он, точно Поликрат, взыскан богами.62 Пред самым открытием его получено известие о взятии Гаэты; первое важное заседание его, с провозглашением, короля Италии, ознаменовывается взятием последней крепости, бывшей во власти Бурбонов. Как все хорошо и кстати!
Среди всеобщей радости приступили к вотированыо. Когда по окончании стали считать черные и белые шары, {Кто вотирует за, кладет белый шар в белую урну и черный в черную; кто против -- наоборот.} вдруг раздался голос возле меня: "Спрятал один белый!" Я посмотрел: один из секретарей, считавших шары, держал одну руку в кармане. Я не обратил на это большого внимания; но по окончании счета президент объявил, что в черной урне нашелся один белый шар, а в белой два черных, вследствие чего один из двух противных голосов должен быть признан недействительным. Остается другой, но относительно его один из депутатов объявил, что он смешал шары и по ошибке положил один вместо другого. Таким образом, закон принят всеми единодушно.
Разумеется, нашлись неверующие, объяснявшие, что так как секретари оказались не довольно ловкими, то из наиболее страстных патриотов нашелся человек, принявший на себя черные шары. Но я нахожу подобные объяснения слишком дерзкими и даже удивляюсь, что оппозиция, столь кроткая в парламенте, может быть столь отважною исподтишка.
Выходя из парламента, я столкнулся с одним из левых и начал его допрашивать: "Каким же образом все вотировали за, когда многие говорили и думали: против?" Уверяет, что иначе нельзя. "Почему?" -- "Потому что в этом вопросе должны были все показать согласие". -- "Да ведь дело шло не о создании Итальянского королевства; оно не вашими прениями и нотами создается, а событиями и народом; дело шло о форме закона, которую вы считаете дурною. Ну, и осудите ее". -- "Невозможно: народ не различает формы от дела, и нас бы камнями побили, если бы мы стали противиться". -- "А, это другое дело, -- значит, вы сознаетесь, что народ с министерством против вас?" -- "Что делать, народ обманут". -- "Так отчего же вы не хлопочете о том, чтобы открыть ему глаза?" -- "Как же не хлопочем? Всю жизнь мою я ничего больше не делал... Но вразумить массу не так легко. Это вы, может быть, по молодости, думаете еще, что можно преобразовать человечество в двадцать четыре часа".-- "Я давно уж этого не думаю; но все-таки понять не могу, каким образом, вотируя в пользу закона, считаемого вами негодным, раскрываете вы глаза народу. Не напротив ли? Не помогаете ли вы тем, кто его обманывает?" -- "Нет, потому что мы заявили свой протест в прениях". -- "Да что же в этом толку? Ваших протестов никто не слушает; вам смеются в лицо;63 пред вами, не задумавшись, высказывают полнейшее презрение к правам народа". -- "О, еще то ли вы увидите -- присмотритесь только к нашей камере!" -- воскликнул мой собеседник с такой непритворной горестью, что мне стало жаль долее атаковать его... И это еще был один из самых отважных и влиятельных членов оппозиции. Судите же после этого, что такое радикальная партия в итальянском парламенте.
Расставшись с "почтенным", употребившим всю жизнь на вразумление народа, я долго гулял по Турину: нигде ни малейшего признака тройного праздника. Все так занято своими хлопотами; и подозревать нельзя, что народ готов побить камнями радикалов, которые бы осмелились дать в парламенте отзывы, противные министерству. Если бы я не знал, что великое событие совершилось в новой зале Кариньянского дворца и что народ так им заинтересован, я бы никогда не догадался об этом, смотря на обитателей Турина, двигавшихся передо мною во всевозможных направлениях.
Я думал, что хоть по случаю взятия Мессины иллюминация будет: ничего!.. Только на улицах нашел я два раза на горящие свечки вокруг портрета Гарибальди: на тротуаре разостлан портрет, вокруг две или три свечи, а под ним просьба: "Не пожалуете ли чего от доброго сердца, господа". Возле стоит оборванный старик. Прохожие останавливаются, смотрят на портрет и бросают монету... Мне говорили, что теперь этот способ нищенства распространяется в Турине.
Другая иллюминация была -- пожар вечером, да такой, каких я в Европе и не видывал: сгорела хлопчатобумажная фабрика... Кавур должен был извлечь из этого худое предзнаменование: он, говорят, суеверен и никак не хотел, чтобы вотированье нового царства произошло 13-го, хотя это было бы даже удобнее: 13-го произошло бы вотированье в парламенте, а 14-го, в день рождения Виктора Эммануила, могло бы быть публиковано с утра. Но всё расстроили известия из Парижа, властелин которого тоже, как известно, боится тринадцати.64
Забавно: в самый день провозглашения Итальянского царства пошли слухи о том, что Франция возобновляет свою старую претензию на основание двух королевств, Верхней и Нижней Италии. Уверяли даже, что в этом смысле уже готова брошюра Лагероньера.65 Другие слухи говорили, что идут опять торги66 с Парижем о новой уступке какой-то части новорожденного короленства. Все с нетерпением ждали рассуждения в парламенте о римских делах, чтобы узнать наконец хоть что-нибудь положительное. "Дискурсы" сената и законодательного корпуса мало кого успокоивали; каждый день ждали известия о манифестациях в Риме, о выводе французских войск и замене их сардинскими и между тем узнавали, что французы принимают решительные меры против манифестаций и занимают новые пункты в римских владениях. Либералы, причастные к парламенту, решили немедленно потребовать urgenza {Неотложность (итал.). -- Ред. } -- настоятельность немедленного рассуждения о римских делах. Но их предупредил депутат крайней правой стороны, Массари, интимный служитель Кавура, сделавший interpellanza {Запрос (парламентский) (итал.). -- Ред. } относительно-положения дел в Неаполе; вслед за ним интерпеллировал Одино, тоже из правых. После них, 16-го, успел только Мавро Макни потребовать urgenza для рассуждения о прошении 8500 итальянцев, требующих от парламента настояния пред французским правительством относительно вывода войск из Рима. Кавур принял все требования, и таким образом римские дела должны были трактоваться вслед за неаполитанскими. Но в это самое время Либорио Романо и весь совет наместничества в Неаполе подали в отставку, вследствие этого Кавур просил отсрочить на несколько дней интерпелляцию Массари; никто, разумеется, не вздумал попросить заняться вместо нее интерпелляциею Одино о Риме. Но если бы и попросили, впрочем, то все равно -- ничего бы не дождались. Кавуру необходимо было протянуть время до получения решительных ответов из Парижа, и он всегда сумел бы найти средства протянуть его.
Таким образом, 15-е и 16-е прошли ни в чем; от 16-го до 19-го заседаний не было; готовились держать ответ по неаполитанским делам в среду, с тем чтобы вслед за окончанием их, в четверг или пятницу (21--22), приступить к рассуждениям о Риме. Думали, что наконец что-нибудь объяснится.