Задеть мою амбицию
Я не позволю вам;
На вас, сударь, в полицию
Я жалобу подам.
Из водевиля "Чиновник
по особым поручениям". 1*
Было время, когда нещадно издевались над Полевым за его литературное самовосхваление.2* Еще недавно поднимали на смех за то же самое Гоголя, по поводу его странного завещания.3* И за это никого не подвергали судебным допросам. Припоминая эти примеры, решаюсь просить вас поместить в "Санкт-Петербургских ведомостях" мои замечания о г. Островском, который хотя и старается запугать своих противников, но этим нисколько не приобретает себе права равняться в литературе не только с Гоголем, но даже и с Полевым.
В 80 No "Московских ведомостей" 1856 г. помещено литературное объяснение г. Островского, в ответ на некоторые недоумения об участии в его литературной известности г. Горева, высказанные в "Ведомостях московской городской полиции" и в "Санкт-Петербургских ведомостях". Объяснение это, правда, запоздало двумя месяцами, но г. Островский объясняет его тем, что, "находясь вдали от обеих столиц и даже от губернских городов, он не мог знать, что делается в русской литературе, особенно в низших слоях ее". Под низшими слоями он, очевидно, разумеет фельетоны, помещаемые действительно внизу каждого No газеты; очень легко, впрочем, может быть, что г. Островский называет низшими слоями литературы -- все, кроме тех книжек "Москвитянина" и других журналов, где помещены его комедии. Дальнейшие строки придают большую вероятность этому предположению. Как бы то ни было, г. Островский два месяца не читал газет и журналов и потому не знал, что делается в литературе. А между тем в это время произошли события ужасные! Видите, в чем дело. У г. Островского, как у всех людей вообще и у великих в особенности, очень много завистников. Без всякого сомнения -- это люди бездарные (иначе и не может быть: всякий умный и благородный человек должен пасть во прах перед гением!); они-то и старались всячески вредить г. Островскому. Но так как его гении выше всякого сомнения и критика вредить ему не может, то они по своей натуре решились на другое средство -- на клевету! Однако ж и клеветать они боялись на г. Островского, пока он был "не вдали от обеих столиц и даже губернских городов" и, следовательно, читал еще журналы и газеты. Коварные враги выждали, когда г. Островский отправится в какую-то глушь, справились, как, зачем и надолго ли он поехал, собрали сведения, будет ли он читать что-нибудь в своей глуши, и, запасшись всеми этими сведениями, решились скромно изъявить свои предположения о г. Гореве, "надеясь, что их выходки останутся безнаказанными" (слова г. Островского). Эта удивительная дерзость сопровождалась не менее удивительным коварством: завистники обращались в своих статьях с некоторыми вопросами к г. Островскому, будто бы не зная, что он "вдали от обеих столиц и даже губернских городов" и, следовательно, не может нигде найти их фельетонов. Но притворство достойно наказано. Возвратившись в конце июня в Тверь, г. Островский получил некоторые NoNo газет (за два месяца), конечно те, которые особенно его интересовали, и решился бросить взгляд на низшие слои литературы, т. е. на фельетоны "Ведомостей московской городской полиции" и "Санкт-Петербургских ведомостей". И вот 27 июня 1856 года он написал грозное обличение: "Фельетонисты означенных газет, -- говорит он, -- р_а_с_с_ч_и_т_ы_в_а_я на мое отсутствие, надеялись, что их выходки останутся безнаказанными и, но их расчету, получат некоторое правдоподобие. Но в своем расчете они ошиблись!.." Г-н Островский является неумолимым, грозным обличителем, замечая: "Как ни тяжело отрываться от важных занятий для того, чтобы отвечать на нападки завистливой бездарности, но молчать далее я считаю неприличным". Конечно, неприлично молчать -- все-таки лучше, чем неприлично говорить, но -- quod non decet bovem, decet Jovem, {Что не приличествует быку, то приличествует Юпитеру (лат.). -- Ред. } и выходки, для всякого другого в высшей степени неприличные, как нельзя приличнее идут к г. Островскому. Прочтите и судите.
В 97 No "Ведомостей московской городской полиции" г. Правдов4* написал: "Имена гг. Островского и Горева известны как имена лиц, подвизающихся на одном и том же поприще театральной литературы". Кажется, что тут оскорбительного? Вероятно, сам Грибоедов не осердился бы, если бы его сблизили таким образом -- хоть с г. Островским. Но г. Островского эти слова почему-то приводят в ужасный гнев. "Предоставляю публике судить (говорит он), насколько тут справедливости и деликатности. Вероятно, не одному благородному человеку, прочитавшему эти строки, будет грустно за литературу (!!!?))". Чем объяснить эти строки? Высокомерное ли это quos ego, {Я вас! (лат.). -- Ред. } или желание выказать себя недоступнее, чем на деле есть, вспышка ли раздраженного самолюбия или... или это по присловью Тита Титыча Брускова:5* "Дай хоть поругаться-то за свои деньги" (см. "Русский вестник", 1856, No 2, стр. 204). Во всяком случае, если бы г. Островского сблизили не только с г. Горевым, а даже с г. Булгариным или г. Татариновым, и тогда, кажется, грустить за литературу не было бы еще никакого повода. А теперь всякий благородный человек должен еще порадоваться, что отдают наконец справедливость человеку с дарованием, бесспорно очень замечательным. В "Сценах", напечатанных в последней книжке "Отечественных записок", многие заметили талант, во многом родственный с талантом автора "Своих людей", хотя нельзя не заметить и того, что язык в "Своих людях" обработан гораздо лучше. В "Сценах" г. Горева является то меткое, удачное изображение действительного купеческого быта, какое мы видели в "Своих людях" и до какого не достигал сам г. Островский в последующих своих комедиях, пустившись, как известно, в идеализацию купечества. Но г. Островский не хочет знать ничего этого, зная только, что от него ждут не дождутся нового слова в литературе.6*
На все обвинения газет (впрочем, там были, собственно, вопросы и намеки, требовавшие разрешения: г. Островский сам придал им значение обвинений, приняв их так горячо к сердцу), на все обвинения г. Островский дает такое объяснение: "Осенью 1846 года, прежде нежели пришел ко мне г. Горев, комедия в общих чертах была уже задумана и некоторые сцены набросаны; многим лицам я рассказывал идею и читал некоторые подробности (sic {Так (лат.). -- Ред. }). Кроме того, мною в это время написано было много сцен из купеческого быта. На все это я имею свидетельства весьма многих лиц, заслуживающих полное доверие. Осенью 1846 года пришел ко мне г. Горев; я прочел ему написанные мною "Семейные сцены" и рассказал сюжет своей пьесы. Он предложил начать обделку сюжета вместе, я согласился, и мы занимались три или четыре вечера (т. е. г. Горев писал, а я большею частию диктовал). Таким образом было написано четыре небольшие явления первого действия (около шести писаных листов). В последний вечер г. Горев объявил мне, что он должен ехать из Москвы. Тем и ограничилось его сотрудничество..."