Такова истина, изложенная г. Островским и весьма сильно напоминающая крутые повороты развязки в последних его комедиях. Конечно, критика не замедлила бы придраться к неестественности такого оборота, если бы это было создание комической фантазии г. Островского, но здесь чистая, неумытая, неприглаженная и неукрашенная действительность: критике остается молчать.

Затем в оправдание себя г. Островский говорит, что его обвиняет не сам г. Горев, а люди, не смеющие даже подписать свои фамилии. Но между тем сам же он называет обоих своих обвинителей, г. Правдова и г. Зотова. "Как назвать этот поступок?" -- спросим мы словами самого г. Островского, хотя и не прибавим, как он о г. Зотове, что это "клевета, заслуживающая гласного обличения)) (см. No 80 "Московских ведомостей").

В конце объяснения, сделав еще несколько резких выходок (на которые отвечать мы предоставляем тем, кого они касаются), г. Островский без церемонии еще раз бранит своих врагов, называя их литературными башибузуками, и выхваляет себя, именуя себя, применяясь, конечно, к обстоятельствам, "литератором, честно служащим литературному делу". После этого, кажется, он мог бы уже считать себя победителем. Но ому вес кажется, что еще не довольно. Он как будто чувствует под конец, что его успех в этом прении стоит несчастнейшей пирровской победы, и, не надеясь на свои литературные силы, прибегает к посторонним средствам. Он напоминает своим "врагам" о "законах, ограждающих в нашем отечестве личность и собственность каждого", что заставляет думать, что у него какие-то юридические документы на безраздельное владение "Своими людьми", вроде контракта, купчей крепости и т. п. В таком случае судиться с ним, конечно, никто не будет. Что же касается до личности, то, как говорил Крылов,

Чем кумушек считать трудиться,

Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?..

Каждый из литературных "врагов" г. Островского гораздо более имеет права обидеться его выражениями (припомните -- завистливую бездарность, клеветников, башибузуков), нежели он всяческими подозрениями, которые всегда возможны и позволительны и нисколько не запрещаются существующими постановлениями о литературной собственности.

Мы не вмешиваемся в дело г. Островского и г. Горева и нисколько не высказываем полной уверенности в предположениях г. Зотова и г. Правдова. Мы столь же равнодушны к г. Гореву и столь же мало ждем нового слова от него, как и от г. Островского. Мы не хотим быть ни судьями, ни посредниками между ними, а пишем эти строки единственно для того, чтобы подать голос против неслыханного самохваления, соединенного с обидным пренебрежением к литературным собратам. Принимая на себя обязанность объяснить недоумения публики (потому что известно всем читающим людям, что слух о г. Гореве не фельетонистами распущен), г. Островский мог сделать это, не выходя из границ приличия, не переходя тех пределов, за которыми начинается уже не литературный спор, а нечто такое, чего не называют в печати... Он не хотел остаться в этих границах, и от этого хуже, конечно, только ему. Сколько мы знаем, г. Островский в этом объяснении в первый раз говорит с публикой от своего имени, и вот каким тоном он заговорил с ней! Вот какого нового слова дождались от г. Островского его поклонники!..

Николай Александрович

ПРИМЕЧАНИЯ

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ